Как Эмиль Золя создавал романы из зверской жестокости и голосов трущоб

«Лондон нуждается в таком писателе, как Эмиль Золя, – такое заявление появилось на страницах газеты «Телеграф» в 1882 году. – В этом городе изумительных дворцов, где вино льется рекой и в изобилии доступны любые предметы роскоши, утренний свет редко прорывается к мрачным дымовым трубам, а какой-то потерянный, всеми забытый грешник уползает за угол навстречу голодной смерти».

«Английский Золя», как утверждал автор, рассказал бы правду о «повседневной жизни этой столицы», «неважно, сколь страшной и шокирующей она бы оказалась», хотя и без присущей французскому писателю «избыточной и агрессивной грубости» – оговорка, которая превращает слова «английский Золя» в оксюморон.

Золя, родившийся в Париже и выросший в Провансе, был в то время на полпути к завершению своего панорамного 20-томного труда «Ругон-Маккары» под общим заглавием «Естественная и социальная история одной семьи в эпоху Второй империи» (при Наполеоне III).

Теперь этот цикл великолепно читают на «Радио 4» как «Кровь, секс и деньги» – более краткое название, вдохновленное первоисточником – книгами, которые все еще могут привести в шок и смятение.

Золя – фотография Надара. Фото: Alamy

В одном из эпизодов под названием «Пьянство» (адаптация романа Западня 1877 года), посвященном разрушительному влиянию алкоголя на семью в парижских трущобах, есть монолог главной героини, прачки Жервезы, в котором то и дело слышатся слезы, звон разбиваемого стекла и звуки фоновой музыки: «Это самая печальная из известных мне историй… Это самая правдивая из известных мне историй».

Уравнивание мрачного и реального – мощное наследие натурализма Золя – ключ к его притягательности тогда и сейчас, хотя не все разделяли пристрастие редактора «Телеграф» к публичной демонстрации язв общества.

Беспокойство по поводу грубости Золя предрекло арест английского издателя Золя, 70-летнего Генри Визетелли в 1889 году по обвинению в нарушении общественной морали за перевод цикла «Ругон-Маккары» во время тяжелого нравственного кризиса – об этом рассказывает Эйлин Хорн в своей новой книге «Золя и викторианская Англия».

Оказывается, Золя на английском не был английским Золя.

Дабы избежать пререканий на предмет хорошего вкуса, Золя с самого начала своего литературного пути придал художественному творчеству статус научного эксперимента.

Золя со своей возлюбленной Жанной Розеро и их детьми Денизой и Жаком. Фото: Rex

Он настаивал на том, что писатель «всего лишь секретарь суда… который просто записывает то, что видит». Он акцентировал внимание на том, что его книги скорее походили на репортажи, а не на полеты фантазии, шла ли речь о каждодневных походах на парижскую фондовую биржу в течение месяца (ради романа Деньги , 1881), об участии в забастовке шахтеров близ бельгийской границы ( Жерминаль , 1885) или об экскурсии по Ватикану с журналистами на хвосте ради своего антиклерикального хита Рим (1896), части цикла «Три города».

Отговорка Золя по поводу его представления о романисте как о бесстрастном наблюдателе привела к выводу о том, что произведение искусства это только «частица природы сквозь призму темперамента» - или, как сказал один критик, «болезненное чувствование».

Золя раздумывал над предметами, которые, как правило, оставались за рамками художественной литературы (менструация, оргазмы, человеческие выделения) и не отказывал себе в изображении весьма кровавых сцен: в романе Накипь (1882) о группе людей, проживающих в одном доме, служанка в одиночестве рожает ребенка, который появляется на свет «в луже испражнений и окрашенной кровью слизи».

Ирония, кажется, ускользнувшая от внимания Золя, в том, что он использовал шоковое влияние откровенности (особенно в отношении женского тела), в то время как сам утверждал, что роман как продукт культуры нужно оберегать от женщин и воспринимать в качестве серьезной формы социального исследования, изучаемой мужчинами.

Вы заметили попытку коррекции в адаптациях «Радио 4», написанных Дэном Ребеллато и другими – в них преобладают женские голоса.

Бюст на могиле Эмиля Золя, кладбище Монмартр, Париж

Героини вроде Жервезы Маккар рассказывают свои истории, и рефреном звучат слова помешанной столетней тети Диды в исполнении Гленды Джексон, с насмешкой наблюдающей за потомками своего загнивающего рода.

Более очевидная ирония в том, что Золя разбогател, создавая романы о бедности: роман «Западня» пережил сотню переизданий в первый же год и позволил автору купить уединенный загородный дом на берегу реки в Медане, к западу от Парижа.

Он называл дополнительные пристройки в честь своих прибыльных романов. Старшие писатели его круга, такие как состоятельный мемуарист Эдмон де Гонкур, могли потешаться над этим, но для Золя деньги играли первостепенную роль еще с детских лет, когда его овдовевшая мать убеждала совет города Экс оплатить учебу сына в качестве компенсации за смерть его отца – инженера, работавшего над постройкой местной плотины.

Даже обеспечив себе приличный заработок, Золя не позволял себе снижать планку и писать меньше одного романа в год, каждый из которых публиковали с продолжением и продавали иностранным издателям от Осло до Калькутты.

Золя не интересовало, вырезают ли из его романов пикантные сцены, если ему платили: даже на пике популярности он нуждался в высоком доходе, чтобы содержать четыре дома в городе и за его пределами, поскольку любовная связь со служанкой, бывшей младше писателя на 30 лет, подарила ему долгожданную радость отцовства.

Одной их мер успеха Золя было то, как быстро он стал мишенью для младших соперников. Пять начинающих писателей в нахальном открытом письме забраковали его роман «Земля» (1887), историю крестьян-отцеубийц, за то, что он разрывался между бульварной комедией и дикими проявлениями насилия.

Как рассказано об этом в книге Эйлин Хорн, перевод этого романа Визетелли немедленно привел к признанию его вины: присяжные в попытке оценить непристойность романа, не смогли дочитать сцену, в которой совокупляющимся быку и корове помогает девушка с фермы.

Альфред Дрейфус, еврейский офицер армии, за которого Золя вступился в своем открытом письме, уличая государство в попытке ложного обвинения

В своей книге, написанной как беллетризованная документалистика, Хорн усматривает в деле Визетелли скорее не проявление цензуры, а классовое регулирование литературы, рожденное из элитарности правящих кругов и тревог по поводу недавней реформы образования.

В день суда над Визетелли Золя сказал, что «предпочел бы, чтобы его романы на английском или на французском читала образованная публика, вместо того чтобы продавать тысячи экземпляров… необразованной, которая не в состоянии их постичь».

Этот взгляд был распространен более широко, чем показывает Хорн. Немногие считали Визетелли мучеником за литературную свободу: он знал, на что шел, когда рекламировал книгу в переводе без купюр – и по низкой цене – рядом с произведениями из списка «Популярные французские романы», там, где «она могла спокойно лежать, пока ее не возьмет какая-нибудь почтенная дама».

Даже читатели самых широких взглядов испытывали сомнения: «Телеграф» в корне изменила позицию, оценив ответственность перед городской беднотой в новом свете и решив, что «закон должен вмешаться», если кто-то «отстаивает право вслух зачитывать отвратительное свидетельство извращенного восприятия [Золя] на месте торговли».

Золя нельзя превратить в символ литературной борьбы хотя бы потому, что он был очень непостоянным писателем, из-под пера которого выходили то шедевры, то их позорные тени.

Писатель легко поддавался своим капризам: он пожертвовал многолетней дружбой с Полем Сезанном, выведя его в качестве главного героя (лишь слегка завуалировав) в романе Творчество , где изобразил художника неудачником в противовес предприимчивому писателю Сандозу.

Такая страсть к вызывающему неловкость использованию писательских прав достигла низшей точки в заключительном романе цикла «Ругон-Маккары» Доктор Паскаль (1893), в котором одноименный герой исследует фамильное древо, и это исследование служит предлогом для краткого пересказа предыдущих девятнадцати романов.

В финале юная племянница Паскаля дарит ему сына, ставшего плодом любви между людьми разных поколений – довольно щекотливая тема, учитывая семейную ситуацию Золя. Это было предвосхищением все более безумных романов, которые писатель создавал, отказавшись от модели судебного протокола и обратившись к поучению: его последние книги – три внушительных проповеди из задуманных четырех («Четыре Евангелия») – написаны в духе «что я считаю неправильным, а что – правильным».

Догматические склонности всегда угрожали репутации Золя: в поздних письмах Флоберу, он пытался отговорить последнего от работы над Буваром и Пекюше (1881), посмертно опубликованной комедией о двух самодовольных служащих, пытавшихся создать гигантскую копию мира. (Может, Золя рассматривал это как агрессию против своих убеждений?)

В XX веке модернистский интерес к психологии заставил его внимание к осязаемому выглядеть ретроградным, пока в 1978 году один британский критик не объяснил высокие продажи книг Золя в издательстве «Пенгуин Классикс» как реакцию на доминирование «выученных в университетах» романистов, которые «разочаровывают и угнетают читателя» своими «озадачивающими монологами, в которых герои предстают в туманном забвении» (именно в том году Айрис Мердок получила Букера за книгу Море, море ).

Проект «Кровь, секс и деньги» на «Радио 4» напоминает о писателе, который вышел в мир и повсюду, где бы ни оказался, находил тему, достойную внимания: в городе и в деревне, в высшем обществе и в канаве, в лавке на рыбном рынке и в универсальном магазине, в борделе и в церкви – к этому он мог бы призвать сегодня, когда последователи Карла Уве Кнаусгорда заявляют, что говорить правду это личная, а не общественная миссия.

Современное недоверие к таким формам, как повествование от лица всезнающего рассказчика, затрудняет создание социальных романов большого размаха, и все же наследие Золя глубоко укоренилось в том, что мы относим к высокой литературе.

Мы больше не считаем, что романы должны быть возвышенными и изящными. Сленг на страницах «Западни» (непереводимое название этого романа означает примерно то же, что «дубина») – не просто диалоги – создал образец для многих авторов из разных уголков мира, от Лита до Лагоса, и они открыли, что литература может говорить голосом улиц.

Открытое письмо Золя «Я обвиняю!»

Однако наследие Золя выходит за рамки литературы. В 1898 году он подвергся преследованию за клевету после своего открытого письма «Я обвиняю!», в котором поднял тревогу, объявив, что дело о государственной измене против еврейского офицера армии Альфреда Дрейфуса было сфабриковано.

На скамье подсудимых Золя готов был рискнуть своей писательской карьерой: «Всем, что я есть, своими работами… я готов поклясться, что Дрейфус невиновен. Пусть все это обратиться в прах, пусть мои труды будут забыты, если это не так!»

В 1902 году писатель был найден мертвым в своем доме в девятом округе. Возможно, отравление угарным газом было не случайностью, а местью за его участие в деле Дрейфуса. Он был мучеником скорее не за литературную свободу, а за то, что он вынес в заглавие своего последнего, незаконченного произведения: Справедливость.