«Два дня до студня», или Как мы любим Бога

В эти святые дни, в преддверие светлой Пасхальной радости, предлагаем вам живую и неординарную статью-размышление «Два дня до студня» – о слабости и несовершенстве нашей веры и о бесконечных к нам милосердии и любви Божиих.

На Вербное ели корюшку. Корюшка – это такая рыбка. Невзрачная, но ароматная. Пахнет первым весенним огурцом. Когда-то огурцы на столе только весной появлялись. Корюшка – этакий символ Петербурга. Как Путин. Или как Медный всадник. Весенний символ. Весна в Петербурге пахнет корюшкой.

Бабушка – моя теща – долго смотрела, как зять – то есть я – радостно потребляет корюшку. И, покачав головой, спросила:

– Студень на Пасху сделать?

Тёща моя готовит чудесно. Лучше моей тёщи готовит только моя жена. Точнее, я бы сказал: к этим двум женщинам по части кулинарии у меня претензий нету.

На Страстной бабушка едет на рынок. На рынке она идёт к тётеньке, у которой уже лет тридцать покупает мясо на студень. И покупает она там, представьте себе, не голяшку. Разумеется, не голяшку, в которой одни жилы, а мяса самая малость. И, конечно же, не кострец и не оковалок. Слишком дорого и никакого навара. Нет-нет, на рынке бабушка покупает только подбедерок и, конечно же, мостолыгу. От них в бульоне самые крепость и густота. А тоненькие мясные волокна придают студню неизреченную нежность и чудесный воздушный узор.

Студень варится ночью. Несколько долгих часов. Потом под утро в него кидают лук и морковку. И зелёную сельдерюшку. И какие-то белые душистые корешки.

Обещание студня на Пасху – это внушает! Это укрепляет уверенность в завтрашнем дне. Даёет силы бороться с унынием навалившегося бытия.

Просыпаясь в Великий Понедельник, отвозишь в школу детей, далее следуешь в храм на Преждеосвященную и согреваешь себя надеждой: – Шесть дней до студня.

На службе стараешься о студне не думать.

Тропари часов с земными поклонами усердно содействуют таковому воздержанию. Под невнятное чтение псалмов, однако, мечтания вновь пробуждаются. И незаметно доходят до высочайшей точки. В воздухе уже пахнет чесноком и мясным бульоном. Рука тянется в поисках вазочки с хреном. Волокна мяса застревают между зубами. Тщетно пытаешься извлечь их оттуда языком.

Евангельские чтения возвращают сознание на место. Мысли о студне отступают. Молитва Ефрема Сирина загоняет чревоугодливые помыслы куда-то в район солнечного сплетения. Где они и прячутся до нового чтения псалмов.

Дальше студень не раз ещё пытается взять реванш на «изобразительных». И даже прорывается на саму Преждеосвященную. Здесь на выручку приходит «Да исправится молитва моя». Причем Бортнянский содействует борениям со студнем эффективней, чем прочие композиторы. «Исход» укрепляет слабеющие силы подвижника. Книга Иова не оставляет студню ни малейшего шанса. На «Ныне Силы небесные…» наступает долгожданная тишина.

Вечернее богослужение в эти дни немногословно и аскетично. «Се жених…» и «Чертог твой…» покаянной своею красотой умеряют пыл разыгравшегося сластолюбия. Выходя на улицу с утрени, видишь алый закат над заливом. Обалдело зажмуриваешься. Вдыхаешь невский весенний воздух. Чувствуешь запах корюшки. И на выдохе, не выдержав, произносишь: – Пять дней до студня.

Во Вторник история повторяется. Но повторяется уже с вариациями. Вариациями на важнейшие для Великого Вторника темы. Куда поехать летом отдыхать. «Иже на всякое время, на всякий час…» Жена, разумеется, хочет на Майорку. А я предпочел бы Крит. На Крите живут Православные. А мы, Православные, Православных любим. «Иже в шестый день же и час…» прерывает благочестивые размышления о Крите.

После земных поклонов мысль успокаивается, затихает. Но с началом девятого часа возвращается обратно на Крит. На Крите живут греки. Там много старинных храмов. Там красивые горы. По горам раскиданы уютные живописные белые домики. Как чудесно теплым критским вечером остановиться в такой вот деревеньке. На площади под огромным раскидистым платаном присесть за столик сельской таверны. И заказать. Что бы там заказать?

Ах, да: ароматные дзадзики с критскими травами, пахнущие дымом сувлаки на шпажках, нежнейшее стифадо из молодой говядины и критский салат из помидор, с козьим сыром и сушеным хлебом. Ну, да и кувшин вина! Домашнего греческого вина!

«Иже в девятый час…» пытается вернуть тебя с земли обратно на небо. Вечер Великого Вторника беспокойным балтийским ветром шепчет таинственно и влажно: – Осталось четыре дня до студня.

Помыслы Великой Среды становятся богаче и разнообразней. К ожиданиям студня и мечтаниям о греческом лете неожиданно добавляются воспоминания о первой любви. Они приходят на третьем часе. Это было тридцать лет назад. И она была ужас как хороша. Маленькая. Тоненькая. Со вздернутым носиком. Я пригласил её танцевать. А она мне отказала. Я подарил ей цветы. А она их выбросила в окно. Нет, всё-таки она была дура. Потому что взаимностью ответить не сумела. Да и что бы я делал, если б она ответила?

«Аллилуйя! Аллилуйя! Аллилуйя!»

Последняя в Великом посту кафизма перемежается целомудренными размышлениями. Размышлениями о том, что, впрочем, и эта девушка в синей кофточке и белом платке, которая стоит перед тобой в очереди на исповедь, значительно уступает той, не принявшей тебя, давнишней. Маленькой. Тоненькой. Из двадцатого века. Ну, и не о чем тут размышлять. Не о чем.

«Помяни мя, Владыка, егда приидеши во Царствии Твоем!»

Всё. Опускаемся на колени. А вечер Великой Среды уже приговаривает чуть слышно: – До студня осталось три дня.

Великий Четверг кажется водоразделом. После Тайной Вечери мысли о студне, Крите и первой любви, словно конница фараона, тонут в волнах приближающейся Великой Пятницы.

Вечером, когда Двенадцать Страстных Евангелий прочитаны, в храме наступает какое-то особенное безмолвие. Люди прячут глаза. Молчат. Изредка кивают знакомым, прощаясь. Голоса дрожат. У многих на глазах слезы. В неподвижном вечернем воздухе повисает главное: – Все. Приехали. Мы Бога убили.

И кажется уже невозможным прошептать даже в мыслях: – До студня осталось два дня.

…отчего же невозможно? Вполне возможно…

В Пятницу вечером, раздавленный погребением Господа. И какою-то всеобщею открывшейся Вселенскою тишиной. С сердцем сокрушенным возвращаешься из храма. – Кого погребли? Кого похоронили? – Да, Бога! Бога, убитого нами же.

Вернувшись домой, берешь телефон. И, на всякий случай, звонишь тёще: – Ну, как там студень? Варится? Не купить ли хрену?

На Пасхальной трапезе собирается наш приход. Мы не очень много знаем друг о друге. Мы редко общаемся вне храма. Но в Пасхальную ночь, как никогда понимаешь, что мы вместе. Что мы – Церковь. Мы – община. У нас такая общая радость! У нас такое общее ликование о Воскресшем Господе!

Хочется, подобно иерусалимскому арабу, посадить всех наших прихожан на плечи и бегать по городу, крича на весь белый свет: – Христос Воскресе! Люди! Что же вы спите! Что ж вы прильнули к своим телевизорам! Выходите! Хотя бы откройте окна! Радуйтесь с нами! Потому что воистину Воскресе Христос!

И вот мне хочется для этих родных людей произнести на трапезе слово. Разделить с ними эту радость. Рассказать им про то главное, которое не даёт молчать. Просишь благословения у отца настоятеля. Поднимаешься из-за стола и говоришь. Говоришь примерно так:

– Вы знаете, прошедший пост, и наступившая Пасха в очередной раз показывают нам, что Бог любит нас совершенно просто так. Безо всякой причины. Ни за что. У Него просто нету причины нас любить. Ни-ка-кой. Наш пост был не пост. Наша молитва – не молитва. Наша скорбь – не скорбь. И радость – не радость. Ему не за что нас любить. Каждый раз в Великую Пятницу я задаюсь таким вот вопросом: А зачем Он по Воскресении снова пошёл к апостолам? Зачем? Почему Он не пошёл к другим? Они же Его предали? – Предали. Они Его бросили и разбежались. Спросите любого современного человека, чего вы никогда не простите ближнему? Он ответит: предательства. Мы не мыслим сами себя предателями… Понимаете? Ну, никак не мыслим. А зачем Он обратил римского воина? Воина, который ребра пронзил Ему копьём. Мы не мыслим себя мучителями… А для чего Он исцелил Малха? Да-да, для чего он исцелил Малха, который пришёл схватить Его в Гефсиманском саду? Мы не мыслим себя преследователями Проповедующих Правду… А Павлу-гонителю зачем Он явился? Зачем? Мы не мыслим себя гонителями Истины… Но кто же мы тогда такие, хотелось бы понять? Наше-то какое место во всей этой истории? Вот моё лично место? Какое?

Есть такая молитва, которую многие из нас произносят каждую неделю. Некоторые – хотя бы раз в месяц. А кто-нибудь – раз в год. Каждый по-разному, но мы, христиане, все её когда-нибудь произносим. Это молитва Иоанна Златоуста «Ко Святому Причащению». В ней есть одна фраза, которая звучит, как приговор.«От них же первый есмь аз».

Помните? Помните? «Пришедый в мир грешныя спасти» – это про нас. Это мы признаем. Это – как утешение. А «От них же первый есмь аз» – это как приговор. И это вряд ли про нас.

Но поскольку слова молитвы начинаются с нашего обращения непосредственно к Богу: «Верую, Господи, и исповедую», – то шансов отмолчаться нету. Приходится разбираться.

Я что? Я действительно перед людьми и перед Богом исповедую, что я первый из грешников? Или я притворяюсь и вру? Так вру? Или исповедую? И что я, собственно, исповедую? А вот то, что не «один из». Понимаете? И даже не «один из первых». Я просто первый! Я – первый грешник! Я – худший! Я!

Апостолы разбежались? Нехорошие апостолы? – От них же первый есмь аз! Петр отрёкся трижды? – От них же первый есмь аз! Воин пронзил сердце Христово? – От них же первый есмь аз! Павел гнал Христа? – От них же первый есмь аз!

Дальше – хуже. Иуда предал Христа? – От них же первый есмь аз! Пилат предал Его на пропятие? – От них же первый есмь аз! Воины терзали плётками Его тело? – От них же первый есмь аз! Каиафа всеми неправдами добился Его смерти? – От них же первый есмь аз! Я – хуже, чем Каиафа…

Вот мы с вами сейчас встречали воскресшего Христа. И читали эту самую молитву. Завидев своего Спасителя, мы ему честно и сокрушенно признались: Мы были худшими, Господи! Мы были хуже, чем твои мучители. Мы были гаже, чем твои предатели. Перед Тобой, Господи, совершенно никчёмный материал. Совершенно никчёмный! Неужели Ты этого не видишь? Теперь я понимаю, почему Ты пошёл к апостолам. Потому что мы ещё хуже. Так зачем же Ты пришёл к нам?

– Неужели Ты не видишь, что Ты мне не нужен, Господи! – хочется мне заорать Ему, стоящему на пороге. – Мне даже студень дороже Тебя! Простой говяжий студень! – За миску студня я бы продал Тебя! Даже не за сребреники, а всего лишь за студень! – Выйди от меня, Господи! Потому что я – первый грешник! – Я – худший! – Я! – Отче, – хочется мне прошептать Ему. Ему Воскресшему! Входящему к нам во Славе! – Отче! Я согрешил против Неба и пред Тобою, и уже недостоин называться сыном Твоим!

А Он? А Он, представляете? Подходит. Обнимает меня за плечи. Прижимает меня к Себе, гладит по голове и говорит: – Да, ладно, сынок… Просто ты был мёртв и ожил. Пропадал и нашёлся. Принесите ему лучшую одежду. Заколите откормленного телёнка. Станем есть и веселиться! Кстати, бабушка просила передать тебе студень.

Вот такой у нас Бог. Понимаете? Вот такой! И слава Ему во веки! Аминь! Христос Воскресе!

Материал сайта www.pravmir.ru, 19 апреля 2012 г.

Евангельские чтения: Лк. 5:1-11 Лк. 6:17-23

Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа!

Каждый из стоящих здесь сегодня, и взрослых, и юных, слышал, знает и воспринимает для себя в той степени, в которой может вместить, что Бог Всемогущ. То есть Он может всё, абсолютно всё. Вместе с тем, есть та степень восприятия человеком Божественного всемогущества, которая отличает каждого из нас по тому, насколько человек имеет живую связь с Богом, глубина которой определяется понятием веры. Веры, о которой апостол Иаков написал, что она мертва без дел, а дела веры – это жизнь по Божиему Закону.

Высоту Божиего Закона определяет Сам Бог, а мы, ощущая собственное несовершенство, всякий раз нарушая этот Закон, тем не менее, вступаем на путь постепенного самосовершенствования. И момент нашей готовности идти в эту сторону очень важен, потому что без принятия этого решения человеку трудно начать основательно и серьезно пытаться исполнить Божии заповеди. Это условие постижения Бога, иначе представление о Нём будет искажённым. И хотя Он всегда будет нас любить, но мы не сможем в полноте ощутить всю степень Его любви, дарующей нам то, что всегда содействует ко благу.

Поэтому рассказ о чуде, произошедшем когда-то в Галилейском море с апостолами, уставшими после бесплодных трудов в их профессиональном деле – а они были рыбаками, и, по слову Христа забросив сети в том месте, где не ловится, вытащили много рыбы, – этот пример потому нагляден, что в любой ситуации маленького или большого испытания мы должны понимать, что Бог может всё. Но это всё, вместе с тем, имеет зависимость от того, насколько сильна наша вера. В зависимости от того, как каждый из нас учится этому искусству, мы можем воспринимать происходящее с нами совершенно полярно: одно и то же событие один воспринимает как радость и милость Божию, а другой считает Божиим наказанием.

Как-то у преподобного Варсонофия Оптинского я прочитал рассказ об одном человеке, о котором много слышал и раньше, но финала его жизни не знал. Речь о светлейшем князе Александре Даниловиче Меньшикове, вышедшем из простых людей и ставшем, по меткому замечанию Александра Сергеевича Пушкина, «полудержавным властелином». А потом отбывшем в ссылку в далёкую глухую деревню. И вы знаете, преподобный Варсонофий приводит интересный факт: оказывается, Александр Данилович достиг высокой духовной жизни и был почитаем как святой в той местности, в которой подвизался, не будучи монахом, – просто он жил благочестиво. И когда его спрашивали: «А как Вам здесь – после Петербурга, посла славы, после власти?», то, крестясь, этот бывший вор, обласканный великим Императором, достигший в своей жизни высоты едва-едва отдалённой от царского престола, с радостью говорил: «Благо ми есть, яко смирил мя еси, Господи!».

Так что же это был за человек? Это большой вопрос. Если мы подключим наше земное разумение, то выставим перед ним многочисленные требования, которым следовало бы отвечать. Но если включим духовное рассуждение, то все требования уложатся в единственное пожелание, до которого надо только дорасти. Оно дано нам как ориентир в жизни, и мы находимся на пути к нему – если, конечно, вообще начали это движение.

И вот рассказ о том, что у Бога есть возможность дать каждому из нас в том месте, где ничего нет, множество улова и плодов, он очень утешителен. Ведь Господу ведомо то, что ждёт каждого из нас, ибо главная цель – искать прежде Царствия Божиего и правды Его, а остальное – всё то, что будет нужно – Господь приложит к этому как естественный довесок. Но вот дойти до этого состояния, чтобы сознательно учиться искусству искать Божиего Царства и Его правды, невозможно без добровольного и свободного стремления в ту сторону, где нередко мы с вами оказываемся перед примерами сугубого благочестия, которое в Священном Писании обильно представлено в жизни людей, стремившихся к праведности.

Одним из ярчайших примеров этого движения к правде Божией и к свету является жизнь праотца Авраама. Бог сказал ему безумные с точки зрения формальной логики слова: чтобы он взял своего единственного сына, поднялся в гору, взяв с собою дрова, и там на жертвеннике, сложенном из дров, заклал бы своего сына и принёс его в жертву Богу. Более жестокого и безумного предложения и не представить… А он пошёл. Он, как и мы, был всего лишь человеком, и он переживал и мучился по пути, но он пошёл. Пошёл потому, что слышал не только то, что ему сказано, а то, Кем сказано, осознавая, что если это Бог сказал, то оно будет во благо и на пользу и для него, и для его сына Исаака. И когда Господь убедился, что Авраам готов идти до конца, когда он дошёл до последнего рубежа, до черты, когда уже и сын был связан и положен на дрова, и всё было готово для принесения жертвы, и даже нож был занесён – вот тут Господь останавливает Авраама. Но понять это нормальному человеку невозможно, даже пытаться не стоит, если не войти в другую систему координат – в ту, которая сразу делает человека ненормальным для всего остального мира.

И вот сегодня мы тоже слышали рассказ о ненормальности. В этом месте не ловится! Более того – в этот день не ловилось даже там, где ловится всегда. Всю ночь не ловилось. Представьте: уставшие апостолы, конечно, раздражённые, как и всякий человек, не получивший того, чего искал. А они ведь не просто вышли половить ради себя, ради удовольствия – улов нужно было продать, семьи накормить. И вот такие удручённые мужчины возвращались домой после напрасно проведённой ночи, ничего не поймав. И Бог обращается к ним с тем, чтобы они забросили.

– Это невозможно, здесь не ловится…

Но они забрасывают – и оказываются не в состоянии поднять сеть от количества пойманной рыбы. И тогда Пётр, обращаясь к Богу, говорит о своём недостоинстве. И вот этот очень важный момент сегодняшнего чтения нужно для себя в сердце положить. Ведь никто из нас не достоин Его милости, но, независимо от этого, Он безмерно, абсолютно одинаково – о, чудо! – каждого из нас любит. Но степень Его любви испытать может только тот, кто пытается быть к Нему ближе. Тогда он и сам входит в это состояние, и с другими может им поделиться, отражая Божественную любовь. Преподобный Паисий Святогорец пишет: «Я только старая ржавая консервная банка, на которую падает свет, и я отражаю это солнце даже в своей худости. И в этой малости отражая его, оказывается, кого-то могу согреть – не своим светом, а Божиим». Накормить не своей рыбой, а Божией. Отдать не своё, а Божие, осознавая, что не ты даёшь, а Бог, но через тебя. Накормить, утешить, посетить, поделиться…

К этому искусству призван каждый человек. И чем серьёзнее испытание, посылаемое нам в жизни, тем ближе Бог. Чем страшнее последствия от него, тем острее чувствуется присутствие Христа. Чем опаснее и тревожнее звучат призывы, тем Бог всё больше и больше приближается к человеку, по степени обращения к Нему с нашей стороны, которого Он ожидает, потому что Им победа уже одержана, и каждому из нас уже уготовано место в Небесном Царстве. Но занять его сможет только сумасшедший, готовый идти дальше к безумию. И вот этот посыл, который прозвучал совсем недавно здесь же, в храме, когда мы читали слова из Евангелия: «Если кто хочет идти за Мною, отвергнись себя, и возьми крест свой, и следуй за Мною» (Мф. 16:24), он и сегодня из этой лодки звучит в наше настоящее. Так интересно, потому что всякий день приближает нас к вечности и даёт ощущение, что Бог близко и что домой скоро.

Мы здесь с вами привязываемся к тому, что есть, а Он нас тревожит:

– Не привязывайся! Ну, поживи немного, попользуйся всем этим, посмотри: Я же о тебе позаботился. Но ты про главную свою квартиру-то не забыл? Про свой небесный дом ты помнишь? Ты к нему идёшь, стремишься? Чтобы ты не привязался к этому, временному, дай-ка Я ещё немного потревожу тебя. Смотри, как всё зыбко, как ненадёжно, как всё тревожно вокруг в этом мире, где про Меня забывают. Но вот со Мною даже в любой буре, даже при плохом улове, при дурной погоде, при больных руководителях, при тебе нездоровом всё равно всё будет хорошо, если ты позовёшь Меня и будешь управлять свою жизнь со Мною вместе. Тогда ни дня, ни ночи, ни утра, ни вечера не будет – будет то самое состояние вечности, которое начнётся уже здесь, сейчас. И ты со Мной встретишься и будешь радоваться этому. Я накормлю тебя, Я дам тебе ощутить, насколько на самом деле безумен этот мир, но Я – Свят и Всемогущ.

Хорошее, удивительное евангельское слово только что мы с вами слышали. Мы живём в потрясающе благодатное время. Какое счастье! Это время невероятных возможностей и глубокой радости от того, что мы можем ощутить себя в значительной степени зависимыми от Того Небесного Отца, про Которого часто забываем, не осознавая своего недостоинства даже в Его присутствии. Помните, как у классика: «Перед кем стоишь?!». Но Бог-то не этого желает, а того, чтобы ты осознал, кто ты при Его величии. Он-то спустился с Неба, чтобы, опустившись перед тобою на колени, умыть тебе ног, но ты-то сам где? Ты Ему чем-то подобным отвечаешь? Ты Ему доверяешь? Или только тогда, когда чувствуешь, что тебе очень хорошо в своей скорлупе? Так всё хорошо стало – есть, что терять. Так удобно, так комфортно, что всё другое кажется странным, страшным… Но Он же манной небесной питал в пустыне Свой народ – это же было. Или это закончилось? Нет. Оно всегда есть, просто ты слишком далеко отошёл от этой манны, сам себя пытаешься кормить, но на Его харчи всё равно взираешь.

Какое замечательное евангельское чтение в удивительно благодатное время нашей жизни. Оно такое интересное, оно такое назидательное, перспективное – и, вместе с тем, солнечное. Давайте это заметим, давайте внимание на это обратим и порадуемся тому, что мы Богом любимы, что Он уже забросил сети в сердце каждого из нас. И там такой улов! Там такая рыба! И даже можно поднять её, но сил вытащить её не хватит – придётся делиться с окружающими. Хотя это непросто, но пытаться надо. Аминь.