Небольшие известные стихи русских поэтов о городе Париже.
Кто запах Сены Утренней вдыхал, Тому сей аромат Неслыханности дорог.
Кто видел Нотр-Дам, Тот всей душой Поверил в то, что Каждый дюйм живой.
И дух Парижа навсегда Останется в сердцах и душах! Нет на земле прекрасней места Париж - летишь на крыльях!
Шумны вечерние бульвары, Последний луч зари угас. Везде, везде всё пары, пары, Дрожанье губ и дерзость глаз.
Я здесь одна. К стволу каштана Прильнуть так сладко голове! И в сердце плачет стих Ростана Как там, в покинутой Москве.
Париж в ночи мне чужд и жалок, Дороже сердцу прежний бред! Иду домой, там грусть фиалок И чей-то ласковый портрет.
Там чей-то взор печально-братский. Там нежный профиль на стене. Rostand и мученик Рейдтский И Сара — все придут во сне!
В большом и радостном Париже Мне снятся травы, облака, И дальше смех, и тени ближе, И боль как прежде глубока.
А по окнам, танцуя Всё быстрее, быстрее, И смеясь и ликуя, Вьются серые феи.
Тянут тысячи пальцев Нити серого шелка, И касается пяльцев Торопливо иголка.
На синеющем лаке Разбегаются блики. В проносящемся мраке Замутились их лики.
Сколько глазок несхожих! И несутся в смятенье, И целуют прохожих, И ласкают растенья.
И на груды сокровищ, Разлитых по камням. Смотрят морды чудовищ С высоты Notre-Dame.
В жемчужных утрах, в зорях рдяных Ни радости, ни грусти нет. На зацветающих каштанах И лист - не лист, и цвет - не цвет.
Неуловимо беспокойна, Бессолнечно просветлена, Неопьяненно и нестройно Взмывает жданная весна.
Душа болит в краю бездомном; Молчит, и слушает, и ждет. Сама природа в этот год Изнемогла в боренье темном.
В поредевшей мгле садов Стелет огненная осень Перламутровую просинь Между бронзовых листов.
Вечер. Тучи. Алый свет Разлился в лиловой дали: Красный в сером — это цвет Надрывающей печали.
Ночью грустно. От огней Иглы тянутся лучами. От садов и от аллей Пахнет мокрыми листами.
И по земле, и по крышам Ласковый лепет дождя. Сердцу печальному слышен Ласковый лепет дождя.
Что ты лепечешь, ненастье? Сердца печаль без причин… Да! ни измены, ни счастья - Сердца печаль без причин.
Как-то особенно больно Плакать в тиши ни о чем. Плачу, но плачу невольно, Плачу, не зная о чем.
О дождик желанный, Твой шорох — предлог Душе бесталанной Всплакнуть под шумок.
Откуда ж кручина И сердца вдовство? Хандра без причины И ни от чего.
Хандра ниоткуда, Но та и хандра, Когда не от худа И не от добра.
Про то, что, Ваня, мы с тобой в Париже Нужны - как в бане пассатижи.
Все эмигранты тут второго поколенья - От них сплошные недоразуменья : Они всё путают - и имя, и названья, - И ты бы, Ваня, у них был - "Ванья".
А в общем, Ваня, мы с тобой в Париже Нужны - как в русской бане лыжи!
Я сам завел с француженкою шашни, Мои друзья теперь - и Пьер, и Жан. И уже плевал я с Эйфелевой башни На головы беспечных парижан!
Проникновенье наше по планете Особенно заметно вдалеке : В общественном парижском туалете Есть надписи на русском языке!
Как будто на каждой головке коронка От взоров, детей стерегущих, любя. И матери каждой, что гладит ребенка, Мне хочется крикнуть: «Весь мир у тебя!»
Как бабочки девочек платьица пестры, Здесь ссора, там хохот, там сборы домой. И шепчутся мамы, как нежные сестры: — «Подумайте, сын мой». — «Да что вы! А мой».
Я женщин люблю, что в бою не робели, Умевших и шпагу держать, и копье, — Но знаю, что только в плену колыбели Обычное — женское — счастье мое!
Здесь толпы детские — событий попрошайки, Парижских воробьев испуганные стайки, Клевали наскоро крупу свинцовых крох — Фригийской бабушкой рассыпанный горох.
И в памяти живет плетеная корзинка, И в воздухе плывет забытая коринка, И тесные дома — зубов молочных ряд На деснах старческих, как близнецы, стоят.
Здесь клички месяцам давали, как котятам, И молоко и кровь давали нежным львятам; А подрастут они — то разве года два Держалась на плечах большая голова!
Большеголовые там руки подымали И клятвой на песке, как яблоком, играли. Мне трудно говорить — не видел ничего, Но все-таки скажу: я помню одного, —
Он лапу поднимал, как огненную розу, И, как ребенок, всем показывал занозу, Его не слушали: смеялись кучера, И грызла яблоки, с шарманкой, детвора.
Афиши клеили, и ставили капканы, И пели песенки, и жарили каштаны, И светлой улицей, как просекой прямой, Летели лошади из зелени густой!
Твоя разряженная рать, Твои мечи, твои знамена — Они не в силах отражать Тебе враждебные племена.
Когда примчалася война С железной тучей иноземцев, То ты была покорена И ты была в плену у немцев.
И раньше… вспомни страшный год, Когда слабел твой гордый идол, Его испуганный народ Врагу властительному выдал.
Заслыша тяжких ратей гром, Ты трепетала, словно птица, И вот, на берегу глухом Стоит великая гробница.
А твой веселый, звонкий рог, Победный рог завоеваний, Теперь он беден и убог, Он только яд твоих мечтаний.
И ты стоишь, обнажена, На золотом роскошном троне, Но красота твоя, жена, Тебе спасительнее брони.
Где пел Гюго, где жил Вольтер, Страдал Бодлер, богов товарищ, Там не посмеет изувер Плясать на зареве пожарищ.
И если близок час войны, И ты осуждена к паденью, То вечно будут наши сны С твоей блуждающею тенью.
И нет, не нам, твоим жрецам, Разбить в куски скрижаль закона И бросить пламя в Notre-Dame, Разрушить стены Пантеона.
Твоя война — для нас война, Покинь же сумрачные станы, Чтоб песней звонкой, как струна, Целить запекшиеся раны.
Что значит в битве алость губ?! Ты только сказка, отойди же. Лишь через наш холодный труп Пройдут враги, чтоб быть в Париже.
Я полюбил твой мир, как сон, многообразный И вечно дышащий, мучительно-живой. Твоя стихия - жизнь, лишь в ней твои соблазны, Ты на меня дохнул - и я навеки твой.
Порой казался мне ты беспощадно старым, Но чаще ликовал, как резвое дитя. В вечерний, тихий час по меркнущим бульварам Меж окон блещущих людской поток катя.
Сверкали фонари, окутанные пряжей Каштанов царственных; бросали свой призыв Огни ночных реклам; летели экипажи, И рос, и бурно рос глухой, людской прилив.
И эти тысячи и тысячи прохожих Я сознавал волной, текущей в новый век. И жадно я следил теченье вольных рек, Сам - капелька на дне в их каменистых ложах,
А ты стоял во мгле - могучим, как судьба, Колоссом, давящим бесчисленные рати. Но не скудел пеан моих безумных братии, И Города с Людьми не падала борьба.
Когда же, утомлен виденьями и светом, Искал приюта я - меня манил собор, Давно прославленный торжественным поэтом. Как сладко здесь мечтал мой воспаленный взор,
Как были сладки мне узорчатые стекла, Розетки в вышине - сплетенья звезд и лиц. За ними суета невольно гасла, блекла, Пред вечностью душа распростиралась ниц.
Забыв напев псалмов и тихий стон органа, Я видел только свет, святой калейдоскоп, Лишь краски и цвета сияли из тумана. Была иль будет жизнь? и колыбель? и гроб?
И начинал мираж вращаться вкруг, сменяя Все краски радуги, все отблески огней. И краски были мир. В глубоких безднах рая Не эти ль образы, века, не утомляя, Ласкают взор ликующих теней?
А там, за Сеной, был еще приют священный. Кругообразный храм и в бездне саркофаг, Где, отделен от всех, спит император пленный, - Суровый наш пророк и роковой наш враг!
Сквозь окна льется свет, то золотой, то синий, Неяркий, слабый свет, таинственный, как мгла. Прозрачным знаменем дрожит он над святыней, Сливаясь с веяньем орлиного крыла!
Чем дольше здесь стоишь, тем все кругом безгласней, Но в жуткой тишине растет беззвучный гром, И оживает все, что было детской басней, И с невозможностью стоишь к лицу лицом!
Он веком властвовал, как парусом матросы, Он миллионам душ указывал их смерть; И сжали вдруг его стеной тюрьмы утесы, Как кровля, налегла расплавленная твердь.
Заснул он во дворце - и взор открыл в темнице, И умер, не поняв, прошел ли страшный сон. Иль он не миновал? ты грезишь, что в гробнице? И вдруг войдешь сюда - с жезлом и в багрянице, - И пред тобой падем мы ниц, Наполеон!
И эти крайности! - все буйство жизни нашей, Средневековый мир, величье страшных дней, - Париж, ты съединил в своей священной чаше, Готовя страшный яд из цесен и идей!
Ты человечества - Мальстрем. Напрасно люди Мечтают от твоих влияний ускользнуть! Ты должен все смешать в чудовищном сосуде. Блестит его резьба, незримо тает муть.
Ты властно всех берешь в зубчатые колеса, И мелешь души всех, и веешь легкий прах. А слезы вечности кропят его, как росы. И ты стоишь, Париж, как мельница, в веках!
В тебе возможности, в тебе есть дух движенья, Ты вольно окрылен, и вольных крыльев тень Ложится и теперь на наши поколенья, И стать великим днем здесь может каждый день.
Плотины баррикад вонзал ты смело в стены, И замыкал поток мятущихся времен, И раздроблял его в красивых брызгах пены. Он дальше убегал, разбит, преображен.
Вторгались варвары в твой сжатый круг, крушили Заветные углы твоих святых дворцов, Но был не властен меч над тайной вечной были: Как феникс, ты взлетал из дыма, жив и нов.
Париж не весь в домах, и в том иль в этом лике: Он часть истории, идея, сказка, бред. Свое бессмертие ты понял, о великий, И бреду твоему исчезновенья - нет!