Зачем Константин Эрнст снял фильм про бандитов 90-х

Город заклеен афишами фильма «Чужая». Это вполне можно было бы объяснить значащейся на них фразой «продюсеры Константин Эрнст и Игорь Толстунов» – то есть не объяснять вовсе. Но фраза эта предшествует другой: «Зрителям до 18 лет вход категорически воспрещен». Ежели кто не заметил, это парадокс. Хотя на самом деле именно сочетание этих двух несочетаемых надписей и рождает сюжет фильма. Сюжет открывается двумя ключами.

К люч первый. Константин Эрнст известен широкому, очень широкому зрителю (сузить бы) как гендиректор Первого канала. То есть человек, несущий личную ответственность за весь тот неликвид и ширпотреб, который этот канал транслирует. Еще есть кинопродюсерская деятельность Эрнста, которую обычно, не мудрствуя лукаво, считают боковой отраслью его телевизионной деятельности. В последнее время канонический образ Эрнста как ведущего зомби-селекционера страны был слегка поставлен под сомнение сериалом “Школа” – хотя многие мои ловкие коллеги без труда объединили его с обычной продукцией Эрнста типа “Старых песен о главном” по принципу “бессодержательности”. Надо заметить, к слову, что бессодержательность эта разная. Гай Германика всем своим видом показывает, что скажет сейчас что-то очень важное и насущное, хотя сказать ей совершенно нечего; авторы “Старых песен о главном” изо всех сил старались ничего не сказать, но проговаривались (о времени и о себе) на каждом шагу. Речь здесь, впрочем, не о том.

Те, кому за 30, Эрнста помнят и еще в одной ипостаси – как главного синефила на телевидении середины 90-х, искреннего апологета Годара и Фассбиндера, ведущего самой стильной и самой “авторской” передачи о кино “Матадор”. Каким образом Эрнст девяностых превратился в Эрнста нулевых – задачка почище не только бинома Ньютона, но и его же дифференциального исчисления (математики знают, что это каламбур). В свое время ее честно и умно пытался разрешить журнал “Сеанс” на полусотне страниц мелкого текста – с неочевидным результатом. Превращение, однако, налицо.

Здесь-то и хранится первый ключ: приглядитесь к кинопроектам Эрнста. О чем повествует самый знаменитый и самый удачный его продукт – дилогия о “Дозорах”? Интеллигент-“ботаник” в далеких девяностых сделал неправильный выбор, единожды оступился, связался не с теми, с кем надо, и вот уже его сын – свой на празднике гламура и нечисти, “первый ученик” в шварцевском смысле слова (“гонки по вертикали” с братьями Вайнерами в анамнезе прилагаются); переиграть бы судьбу сызнова. Это его, эрнстовское туше: Бекмамбетова заботил кинотрюк, Лукьяненко – нестыковки в драматургии добра и зла. Продюсер же настаивал на разломе эпох, умудрившись в самом начале нынешнего, уходящего уже десятилетия маркировать десятилетие предыдущее как территорию памяти, пространство ретростиля.

В “Чужой” – то же. Действие, разворачивающееся среди бандитов и отморозков начала 90-х, дано предельно стилизованно. От фактуры лиц до изощреннейшей фени диалогов, от “Милого бухгалтера” Алены Апиной и молодого Жириновского на телеэкране до архаичных позднесоветских методов употребления героина, – ни одной детали, предметной или чувственной, которая бы дожила до наших дней. При этом жанр тут – гангстерский (если по всемирной кинономенклатуре), сюжетная схема – вовсе из “Кармен”, и сделать фильм универсально-вневременным не составило бы труда. Четверо бандитов получают от пахана задание – привезти из Чехии некую девицу с погонялом Чужая; та на обратном пути соблазняет младшенького настолько, что тот сначала расправляется с корешами, а затем и с паханом. Что здесь такого уж специфически “девяностого”? Но нет – детали эпохи отобраны вручную, поштучно, и насыщают ткань фильма без зазоров. С тем, чтобы в финале – уже на титрах – все герои предстали перед зрителем на цинковых столах патологоанатомов.

Сюжет сюжетом, но смертность фактуры пропитывает фильм от первого кадра до последнего; все словно подернуто изморозью морга. Здесь даже “на дело” едут под видом похорон, здесь главная героиня подробно рассказывает, как именно ей являются мертвые и как их облик постепенно истаивает, здесь финальная пуля посылается в цель с мотивировкой “иначе пацаны не поймут” – хотя пацанов тех уж пять лет как нет на свете. То, что в жизни называется “обречен на смерть”, в кино, искусстве оптическом, называется “обречен на исчезновение”. Зритель, тогда не живший, не опознает здесь ничего.

Вот и второй ключ: действие фильма (не считая эпилога) происходит в 1993 году. Семнадцать лет назад. Отговорка о “крайней жестокости” и “ненормативной лексики”, которые-де царят в этом фильме и которые послужили причиной для возрастного ограничения, – лишь отговорка: и насилия на киноэкране мы видали поболе, и матерщина случалась погуще. У надписи “зрителям до 18 лет” причина другая, невиданная доселе в мировом кино: это фильм для тех, кто застал. Кто помнит; кто опознает. Это фильм – для своих. Остальным вход воспрещен – причем категорически. Им это незачем, они все поймут неправильно и превратно. Они поймут неправильно – нас. Заставших, видевших. Люди знающие говорят, что большую (бóльшую или просто большýю – тут мнения расходятся) часть сцен поставил самолично Константин Эрнст, использовавший дебютанта Антона Борматова для прикрытия – как матадор использует мулету. Похоже на правду. Слишком взрослая, слишком внятная интонация у фильма; слишком стильно, по-синефильски решены ключевые эпизоды: от субъективной камеры на экспозиции героини и расколотого пулей зеркала – до убийства любимого на спортплощадке с проволочным ограждением (привет “Вестсайдской истории”) и лучшей во всем новейшем российском кино сцены оргазма. В “дозорной” дилогии Эрнст еще играл в “мел судьбы”, который, может быть, где-нибудь да есть… которым можно крупно написать на развалинах слово “НЕТ” – и все отменить. В “Чужой” игры кончились.

Реквием по грязному, дикому, отмороженному, жестокому миру, который сменился иным: чистым, четким, позитивным, – миром “гонок по вертикали”. “…И я постепенно забыл бы, что время сгибается в движении, и завтра можно увидеть из вчера, не надо было бы мучиться во сне от рева мотоцикла на стене, потому что второе измерение – вертикаль – больше не угнетало бы меня”. Это и есть та, сформулированная братьями Вайнерами мечта, что была зримо воплощена генпродюсером Первого канала Константином Эрнстом в “Дозорах” – и которая ныне похоронена им в “Чужой” .