Анестезиолог снимал на телефон и комментировал: «О! Первый пошёл! О, гляди – второй! Да сколько их там у тебя?!»

«Я больше не могу!» - с этих слов начиналось каждое моё утро после тридцатой недели беременности. Когда мне было три года, я мечтала стать автобусом. Не водителем автобуса, нет! Мама несколько раз переспрашивала. Разве можно было предположить, что моё желание сбудется, и однажды в моём животе окажется народу – как в общественном транспорте в час-пик. Пассажиры отчаянно боролись за пространство, скандалили, толкались. Пытались связаться с водителем морзянкой, чередуя удары в печень: короткие и с оттяжкой. На приёме у врача мне удавалось почувствовать себя не только общественным транспортом, но и грузовой ГАЗелью, которую владелец нещадно терзает, превышая все мыслимые стандарты грузоподъёмности. Во всех инструкциях к человеческому организму сказано, что грузить в него более одного плода чревато. И я очень хорошо понимала почему! «Кузов» был настолько тяжёлым, что я всерьёз опасалась, что однажды воткнусь носом в сугроб, не удержав тело в вертикальном положении.

Казалось, ещё один день, и чтобы поднять меня с кровати потребуется лебёдка. Харизмыч, наслушавшийся от меня всевозможных ужасов про преждевременные роды, капал мне на мозги: «Собери пакеты на случай, если вдруг ты начнёшь внезапно рожать!». Каждый божий день ходил кругами и требовал приготовить «тревожный чемоданчик». А мне хоть и было ужасно тяжело всё - дышать, двигаться, спать и бодрствовать, принимать пищу и одеваться - совершенно не хотелось в казённые стены роддома. Да и страшно было наконец-то оказаться по ту сторону беззаботной жизни без детей.

За три недели до появления наследников на свет меня планово упекли на сохранение. Аккурат после праздников – 9 марта. Всю дорогу до роддома я заливалась слезами. Звонила доктору, торговалась, пыталась внести залог и остаться на свободе. Выслушала суровую отповедь про то, что мы имеем дело с серьёзными рисками многоплодной беременности, а я веду себя так, будто у меня обычное несварение и раздулась я всего-навсего от газов. Знала бы я тогда, что эти три недели в роддоме покажутся мне раем сразу после возвращения домой с детьми. Санаторием! Кормят, содержат в чистоте, носятся? как с ценным яйцом Фаберже. Да и я подсуетилась – взяла с собой ноутбук с сериалами.

Чрезвычайно гордо я носила по больничным коридорам свой скромных размеров - для тройни - живот. Игнорируя чуть более, чем полностью предписание большую часть дня лежать и думать о хорошем. Во-первых, лежать было неудобно. На одном боку мне сильно кололо что-то внутри, заставляя со стонами переворачиваться на другой бок, на котором я немедленно начинала задыхаться. На спине лежать вообще было нельзя: «кирпичи» в утробе пережимали брюшную аорту, что грозило как минимум потерей сознания. Конечно! Беременность ведь самое прекрасное время в жизни любой женщины. В общем, лежать мне было некогда. И я ходила. Если бы у меня при поступлении не отобрали верхнюю одежду и ботинки, я бы вообще ушла в пеший тур по Золотому кольцу России. Еженедельные врачебные обходы я встречала сидя по-турецки на высокой больничной койке. Каждый раз мой доктор всплескивала руками и восклицала: «Вы посмотрите на неё! Я не беременная, и то не могу так сидеть. А эта ещё и шастает по всей клинике, вчера её в буфете видели, в очереди за пирожными». Я хитро улыбалась в ответ, зная, что лучше помалкивать про то, что я очень боюсь потерять форму (сказала женщина, похожая на дирижабль), поэтому через день делаю пятнадцать глубоких приседаний. Просто чтобы убедиться, что мышцы ног не атрофировались – мысль об этом была мне как заядлому физкультурнику невыносима.

В один прекрасный день я, как заключённый после длительного пребывания в тюрьме, адаптировалась к новым обстоятельствам жизни настолько, что совершенно не представляла себе, как жить там – на воле. Без режима и постоянной заботы профессионалов. А ещё через пару дней у меня начало скакать давление. В четверг вечером мне сообщили, что не станут оставлять меня на милость дежурной бригады, работающей в выходные. Экстренное кесарево сечение было назначено на следующее утро. В этом месте мне отказало красноречие, и я только ошалело ойкнула. Срок был для тройни более чем приличный – почти полные тридцать шесть недель. Перед сном ко мне явилась дежурная медсестра с инструкциями: с утра не есть и не пить, побрить все, что ниже пояса, но выше колен, надеть операционные чулки. Если ни то, ни другое самостоятельно сделать не получится – звать специально обученного человека. Оперировать станут сразу после планёрки. Бригаду уже предупредили, плазму для переливания в случае большой кровопотери, заказали. А-а-а-а!

С утра я первым делом помыла голову. Шутка ли! Ради меня собрали бригаду, с численностью персонала втрое большей, чем при обычных родах или кесаревом сечении. Надо было быть при полном параде. Мне даже удалось побриться без посторонней помощи – на ощупь. Глаза не видели, но руки-то помнили! Медсестра с утра проверила результаты моих усилий и осталась довольна, хотя и несказанно удивлена такой гибкости. От помощи в надевании чулок я тоже отказалась. Ждать «такси» до операционной пришлось до одиннадцати. Я металась по отделению, как тигр в клетке. Нет! Как больной, страдающий крайней степенью ожирения тигр в белых чулках. Сделала примерно тридцать селфи в зеркале туалета на две палаты. Наконец, за мной прислали «экипаж» - каталку и двух медсестёр. Так я въехала на свою «восьмую милю» - лежа под белой простынёй, в жёлтой сорочке, больше похожей на парашют.

Возле операционной меня встречали знакомые медработники: два оперирующих врача, два ассистента, медсестра, три неонатолога и анестезиолог, приказавший расчехляться и сходу начавший с интересом изучать мои татуировки. Вид у всех был весьма беспечный. Было такое ощущение, что граждане медики собрались на вечеринку, где вместо настольных игр подают пациента с рядовым аппендицитом. Улыбались врачи и им сочувствующие так заразительно, что я невольно оставила преследовавшие меня с ночи мысли о потрошении животных и набивании чучел. Пришло время спинальной анестезии и мне было приказано как можно ближе подтянуть колени к подбородку. Колени. К подбородку. Юмористы. «Ещё! Ещё!» - кричал молодой, симпатичный (ну, за что мне это?!) анестезиолог – «Я знаю, ты можешь!»

Всё это напоминало пытки Колобка, с целью вызнать, как ему удалось уйти сначала от бабушки – бывалого двойного агента в прошлом, а потом и от дедушки – бывшего охранника колонии строгого режима. Колобок в моём лице пыхтел, кряхтел «Больше не могу! Доктор, вы что, не видите – у меня живот размером с Монблан!»

Долго ли коротко ли, анестезия подействовала и у меня отнялось всё, что ниже пупка. Всё остальное, хоть и не отнялось, но ослабло до такой степени, что я в полной мере себя ощутила головой профессора Доуэля. Бригада в родовом зале действовала слажено и спокойно. Некоторые даже исправно шутили. Анестезиолог фотографировал процесс на камеру моего телефона, периодически комментируя: «О! Первый пошёл! О, гляди – второй! Да сколько их там у тебя?!» У меня от этого мельтешения закружилось единственное, что от меня на тот момент осталось, – голова. Слабеющим голосом я сообщила всем присутствующим, что теряю сознание. Мне тут же вкатили сколько-то кубиков чего-то и бодрость ко мне вернулась, я даже попробовала шевелить ушами. Ничего не вышло, потому что на меня нахлобучили одноразовую стерильную шапочку. Зачем я с утра укладывала волосы, спрашивается?

Операция, включая наложение швов, заняла не более 20 минут. Хирурги констатировали, что операция прошла отлично, плазмы потребовалось меньше литра, думали, будет хуже.

Во время наложения швов мне принесли румяную, завернутую в цветные пелёнки Маргариту. Положили на грудь и сказали: «Вот!». Я глупо смотрела на сопящий свёрток, из глаз текли слёзы. Анестезиолог постучал пальцем по макушке: «Мамаша, ты ребёнка-то целовать собираешься?» Тут я немного пришла в себя, и с опаской коснулась губами младенческой щеки. Врачи деловито сменили Маргариту на Фёдора – для быстрого любования и поцелуев. Ивана мне даже не показали – как-то всем было некогда, да и очень он был маленький, его быстро унесли в реанимацию, на всякий случай. Я лежала на операционном столе оглушенная, как рыба – динамитом. Откуда-то доносился голос врачей «Хороший шов! Заживёт отлично, будет почти незаметно!» И меня повезли в реанимацию, где я провела следующие двенадцать часов. Но это совсем другая история.

Продолжение следует.

Анестезиолог снимал на телефон и комментировал: «О! Первый пошёл! О, гляди – второй! Да сколько их там у тебя?!»

Читайте также