Вестник филологического факультета ИнгГУ
Журнал «Вестник филологического факультета ИнгГУ» публикует статьи, сообщения, рецензии по филологическим и педагогическим наукам.
386001, Республика Ингушетия, г. Магас, ул. Университетская, д. 1.
© Ингушский государственный университет, 2010.
ТЕОРИЯ ЯЗЫКА И РЕЧИ 13
Барахоева Н.М. 13
Еще раз о залоге в ингушском языке 13
Barakhoeva N.M. 13
ONCE AGAIN THE CATEGORY OF VOICE IN INGUSH LANGUAGE 13
Булгучева С.А. 23
Теория внутренней формы в лингвистической науке 23
Bulgucheva S.A. 23
The inner form theory in linguistics 23
УДК 81'373.46-42 25
ПРОТИВОРЕЧИЯ КАК ФУНДАМЕНТАЛЬНЫЕ ХАРАКТЕРИСТИКИ 25
ТЕРМИНОСИСТЕМЫ ЛИНГВИСТИКИ ТЕКСТА 25
Contradictions as fundamental characteristics 27
of term system of text linguistics 27
Суффиксальные существительные со значением подобия 32
в русском языке 32
Suffixal nouns with meaning of similarity in Russian 32
Речевая тактика и речевая стратегия – 34
единицы коммуникации? 34
Speech tactics and speech strategy: 34
units of communication? 34
Мальсагова М.И. 37
Фразеологизмы теонимического характера 37
(на материале художественных текстов) 37
Malsagova M.I. 38
Phraseological units of theonomical character 38
(on a material of literary texts) 38
Мерешкова Х.Р. 43
Синтагматическое значение английского предлога 43
Mereshkova Kh.R. 43
The syntagmatic meaning of an English preposition 43
Сложноподчиненные предложения с придаточными 46
цели и причины в ингушском языке 46
Complex sentences with causal final clauses 46
in Ingush language 46
Роль вербальных репрезентаций фоновых знаний 49
в процессе коммуникации 49
Parizheva M.A. 49
The role of verbal implementation of background 49
knowledge in the process of communication 49
ИСТОРИЧЕСКОЕ РАЗВИТИЕ ЯЗЫКОВ И СОПОСТАВИТЕЛЬНЫЕ 53
ИССЛЕДОВАНИЯ В ЛИНГВИСТИКЕ 53
Евлоева З.И., Эльджеркиева Ф.М. 53
СОМАТИЧЕСКИЙ КОМПОНЕНТ ФРАЗЕОЛОГИЗМОВ 53
В СОПОСТАВИТЕЛЬНОМ ПЛАНЕ РУССКОГО, ИНГУШСКОГО 53
И ФРАНЦУЗСКОГО ЯЗЫКОВ 53
Evloeva Z.I., Eldzherkieva F.M. 53
Somatic component of phraseological units in terms 53
of comparative studies of Russian, Ingush, and French 53
УДК 81'44’115: 811.112.2’351.42 57
НЕКОТОРЫЕ АСПЕКТЫ КОНТРАСТИРОВАНИЯ 57
РАЗНОСТРУКТУРНЫХ ЯЗЫКОВ 57
(на материале чеченских и немецких текстов) 57
SOME CONTRASTIVE ASPECTS OF THE LANGUAGES with 58
different structure 58
(based on Chechen and German texts) 58
Мерешкова З.И. 65
Основные подходы к проблематике иноязычных 65
заимствований в современной лингвистике 65
Mereschkova Z.I. 65
Foundational approaches to the problem of foreign 65
borrowings in contemporary linguistics 65
ВОПРОСЫ ТЕОРИИ И ПРАКТИКИ ПЕРЕВОДА 69
АКТУАЛЬНЫЕ ПРОБЛЕМЫ ДИДАКТИКИ ПЕРЕВОДА 69
TOPICAL ISSUES OF TRANSLATION DIDACTICS 69
Макаронический язык бизнесмена-билингва в России 76
Macaronic language of a businessman-bilingual in Russia 76
Шестеркина Н.В., Пестова Е.А. 83
Методика сжатия конкорданса как анализ отражения 83
языковой картины мира при переводе 83
Shesterkina N.V., Pestova E.A. 83
TECHNIQUE of CONCORDANCE COMPRESSION AS ANALYSIS 83
of REFLECTION of the linguistic worldview during translation 83
ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ ТЕКСТ: СПОСОБЫ ОРГАНИЗАЦИИ, 91
ЯЗЫКОВАЯ КАРТИНА МИРА И ЛИЧНОСТЬ АВТОРА 91
ЯЗЫКОВАЯ ЛИЧНОСТЬ АВТОРА ПОЭМЫ «АРАМХИ» 91
ПРОФЕССОРА Д.Д. МАЛЬСАГОВА 91
The linguistic identity of the author Professor D.D. Malsagov in the poem «Aramkhi» 91
Пронзителен, как проповедь, твой стих… 97
(о поэзии Гирихана Гагиева) 97
heartfelt is your rhyme as a sermon … 99
(of Girikhan Gagiev’s poetry) 99
Ибрагимова Е.Д. 103
Мотив карты в "Африканском" цикле приключенческих 103
романов Генри Райдера Хаггарда 103
Ibragimova E.D. 103
MOTIVE OF THE MAP IN THE "AFRICAN" cyclus OF ADVENTURE NOVELS 103
by Henry Rider Haggard 103
Кодзоева П.З. 108
«Кавказский текст» в романе Владимира Маканина «Асан» 108
Kodzoeva P.Z. 108
«THE CAUCASIAN TEXT» IN the NOVEL «Asan» by V.Makanin 108
Мартазанова Х.М. 114
Художественное решение трагического в ингушской литературе (на основе рассказа А. Ведзижева «Орден») 114
Martazanova Kh.M. 114
Artisitc solution of the tragicalness in the Ingush literature 114
(based on the short story “Order” by A.Vedzizhev) 114
Проблема характера в романе А. Бокова «Сыновья Беки» 120
Problem of a character in the novel “Sons of Beki” by A.Bokov 120
Тумгоева А.В. 124
Исторические факты и художественный вымысел 124
в романе Ахмеда Бокова "Узкие ворота" 124
Tumgoeva A.V. 124
Historical facts and artistic figment 124
in the novel “Narrow gate” by Akhmed Bokov 124
ПРОБЛЕМЫ И ИННОВАЦИИ СОВРЕМЕННОГО ОБРАЗОВАНИЯ 128
Агаларова Р.И., Алиев З.Г. 128
Некоторые аспекты контроля знаний учащихся по иностранным языкам посредством различных видов компьютерных программ учебного назначения 128
Agalarova R.I., Aliev Z.G. 128
Some aspects of students’ testing on language knowledge 128
through various types of computer programmes 128
for studying process 128
Метревели М.Г. 133
Методика преподавания иностранных языков на уровне 133
глубиннных и поверхностных структур 133
Ключевые слова: методика, язык, преподаваение, структура, задание, эксперимент 133
Metreveli M.G. 133
Methodology for teaching on deep and surface 133
structure levels 133
Евлоева З.И., Бекова Т.Ю. 139
Использование метода проектов для развития 139
самостоятельной познавательной деятельности студентов 139
Evloeva Z.I., Bekova T.Y. 139
USE OF THE PROJECT METHOD FOR DEVELOPMENT OF INDIVIDUAL 139
COGNITIVE ACTIVITY OF STUDENTS 139
Наши авторы 145
Агаларова Р.И. 145
К СВЕДЕНИЮ АВТОРОВ 147
(ТРЕБОВАНИЯ К ОФОРМЛЕНИЮ РУКОПИСЕЙ) 147
Памяти Оздоевой Фирузы Гиреевны
Не стало великой женщины, известного ученого, филолога и общественного деятеля Оздоевой Фирузы Гиреевны. Ф.Г. Оздоева была широко известна и признана в научных кругах не только в Ингушетии и России, но и за рубежом. Отдав всю свою жизнь обучению студентов, она до последнего дня неустанно трудилась в своем «втором доме» - Ингушском государственном университете.
Фируза Гиреевна – первая женщина–ингушка, получившая звание профессора и степень доктора филологических наук. Всю свою жизнь она посвятила образованию и науке.
Оздоева Фируза Гиреевна родилась 31 декабря 1929 г. в с. Базоркино Пригородного р-на ЧИАССР.
В 1954 году окончила с отличием Киргизский государственный университет в г. Фрунзе по специальности «Английский язык». После окончания университета работала преподавателем кафедры английского языка Киргизского госуниверситета. Общий стаж работы в вузе 50 лет.
В 1962 г. защитила диссертацию на соискание ученой степени кандидата филологических наук. В 1965 году утверждена в ученом звании доцента по кафедре «Английский язык».
В 1984 году была избрана Членом Советского комитета Солидарности стран Азии и Африки.
В марте 1985 года защитила диссертацию на соискание ученой степени доктора филологических наук. В 1987 году утверждена в звании профессора.
В течение трех месяцев по приглашению Калифорнийского университета США (г. Беркли) работала в данном университете по составлению англо-ингушского словаря вместе с известным кавказоведом и лингвистом Джоханной Никольс .
Фируза Гиреевна начала работать в Ингушском государственном университете со дня его основания в 1994 г., сначала профессором кафдеры языкознания, а с 1995 г. – заведующей кафедрой ингушской филологии.
Профессор Оздоева Ф.Г. активно участвовала в научных конференциях и симпозиумах и принимала участие в общественной жизни Республики. Была организатором и руководителем 2-х Всероссийских научных конференций: «Ингуши и ингушский язык среди народов и языков Российской Федерации»; «150-летие со дня рождения первого ингушского ученого и просветителя Чаха Ахриева». В 2008 г. она являлась Председателем Конгресса интеллигенции Республики Ингушетия.
Под руководством Фирузы Гиреевны защитили кандидатские диссертации 11 аспирантов и еще столько же асирантов обучались в аспирантуре ИнгГУ под ее руководством. Она также входила в состав двух диссертационных советов (при Северо-Осетинском государственном университете им. К.Хетагурова и Чеченском государственном университете). Выступала оппонентом по защите двух диссертаций на соискание ученой степени кандидата филологических наук: в 1978 г. в Институте языкознания академии наук (бывшего СССР) у научного сотрудника Института языкознания Академии наук Грузии Шавхелашвили Б.А. на тему «Термины родства в нахских языках». 22 июня 2000 г. в Кабардино-Балкарском государственном университете оппонировала у Плиева Р.С. – председателя парламента республики Ингушетия, написавшего диссертацию на тему «Хранитель тайн – язык».
С 1976 г. и до конца своих дней Оздоева Ф.Г. являлась организатором научной школы по исследованию ингушского языка и посвятила этому немало работ. За вклад в развитие иберийско-кавказского языкознания награждалась званиями, грамотами, знаками отличия. В 1998 г., к 100-летию со дня рождения ученого лингвиста А.С. Чикобавы, профессор Оздоева была удостоена диплома и премии имени академика А.С.Чикобава за вклад в развитие иберийско-кавказского языкознания (ИКЯ) по линии ЮНЕСКО. Имеет почетное звание «Заслуженный деятель науки ЧИАССР». Дважды награждалась почетным знаком «Отличник высшего образования». Награждена правительственными наградами: медалью «За трудовую доблесть» и орденом «За заслуги» РИ, нагрудным знаком "Почетный работник Высшего профессионального образования Российской Федерации", "Заслуженный деятель науки Российской Федерации", "Заслуженный деятель науки Республики Ингушетия". В 2005 г. указом Президента РФ, по представлению президента Ингушетии М.М Зязикова, Ф. Оздоевой присвоено звание "Заслуженный работник высшей школы Российской Федерации".
Оздоева Ф.Г. является автором более 70 статей, монографий и учебников. Ее работы сегодня являются настольной книгой не только для российских, но и зарубежных ученых. Имя Фирузы Гиреевны Оздоевой занесено в 3-й выпуск энциклопедии "Лучшие люди России".
Список научных и учебно-методических работ Оздоевой Фирузы Гиреевны
Приставки в системе чеченского и ингушского литературных языков // Известия ЧИНИИИЯЛ, т. II , вып.2, Языкознание. Чечено-Ингушское книжное издательство, Грозный,1960.
Послелоги в системе чеченского и ингушского литературных языков // Известия ЧИНИИИЯЛ, т. III, вып.2, Языкознание. Чечено-Ингушское книжное издательство, Грозный,1960.
О междометиях в вайнахских языках // Сборник статей и материалов по вопросам нахского языкознания. Известия, т. V, вып.2, Языкознание. Чечено-Ингушское книжное издательство, Грозный, 1964.
З.К. Мальсагов. Избранное. Грозный: Чечено-Ингушское книжное издательство, 1966. (В соавт.: Корзун В.Б.).
Вайнахская лингвистика за годы Советской власти // Вопросы филологии. Ставропольский госпединститут. Вып.16, №33, серия лингвистическая. Чечено-ингушское книжное издательство, Грозный,1970.
К вопросу об отрицательных повествовательных предложениях в английском языке // Вопросы филологии. Ставропольский госпединститут. Вып.16, №33, серия лингвистическая. Грозный: Чечено-ингушское книжное издательство,1970.
Программы по современному ингушскому языку (по всем разделам языка) //, Грозный: Чечено-Ингушское книжное издательство, 1971.
Контрольные задания для студентов-заочников по современному ингушскому языку //, Грозный: Чечено-Ингушское книжное издательство, 1971.
Современный ингушский язык. Учебник для вуза (лексикология, фонетика, морфология) // Грозный: Чечено-Ингушское книжное издательство, 1971. (В соавт.: Ахриева Р.И., Мальсагова Л.Д., Бекова П.Х.).
Развитие и становление служебных слов в вайнахских языках // Некоторые вопросы русской и вайнахской филологии. Ставропольский госпединститут. Вып.17, № 34, серия филологическая.Грозный: Чечено-Ингушское издательство,1972.
Эмоционально-экспрессивные частицы в вайнахских языках // Некоторые вопросы русской и вайнахской филологии. Ставропольский госпединститут. Вып.17, № 34, серия филологическая. – Грозный: Чечено-Ингушское издательство,1972.
К вопросу о развитии и обогащении вайнахских языков за счет заимствований // Пятая региональная научная сессия по историко-сравнительному изучению иберийско-кавказских языков (проблемы языковых контактов на Кавказе). Тезисы докладов.Северо-Осетинское книжное издательство. Орджоникидзе,1973.
К вопросу о семантике служебных слов в вайнахских языках // Тезисы докладов научно-методического семинара лингвистических кафедр Чечено-Ингушского госуниверситета. Чечено-Ингушское книжное издательство, Грозный, 1974.
Названия растений в вайнахских языках // Ежегодник иберийско-кавказского языкознания. II. Издательство «Мецниероба», Тбилиси,1975.
Союзы в современном ингушском языке // Сборник статей и материалов по вопросам нахского языкознания. Известия, т. X, вып.2, Языкознание. Чечено-Ингушское книжное издательство, Грозный, 1975.
Собственно-усилительные частицы в вайнахских языках // Сборник статей и материалов по вопросам нахского языкознания. Известия, т.X, вып.2, Языкознание.
Чечено-Ингушское книжное издательство, Грозный, 1975.
Развитие послелогов с абстрактными значениями в нахских языках // Материалы конференции профессорско-преподавательского состава Чечено-Ингушского госуниверситета по итогам научно- исследовательской работы за 1974 год ( тезисы докладов). ЧИГУ, 1974.
Историческая характеристика служебных слов (частей речи) в нахских языках // Чечено-Ингушское книжное издательство, Грозный, 1976.
Проявление категории грамматического класса в служебных словах в нахских языках // Тезисы докладов УП Региональной научной конференции по историко-сравнительному изучению иберийско-кавказских языков. Абхазское книжное издательство, Сухуми, 1977.
О способах выражения утверждения и отрицания в английской речи // Вопросы лингвистики. Сборник научных трудов Чечено-Ингушского госуниверситета. Чечено-Ингушское книжное издательство, Грозный, 1979.
К вопросу о подчинительной связи в вайнахских языках // Труды ЧИНИИИСФ. Синтаксис вайнахских языков. Чечено-Ингушское книжное издательство, Грозный,1980.
Послелоги, выражающие логико-абстрактные значения // Труды ЧИНИИИСФ. Синтаксис вайнахских языков. Чечено-Ингушское книжное издательство, Грозный, 1980.
Программа по дисциплине специализации «История развития служебных частей речи» (синхронно-диахронный анализ) // Чечено-Ингушский государственный университет им. Л.Н. Толстого, Грозный, 1980.
Роль русского языка в обогащении и развитии ингушского языка // Тезисы докладов Региональной научной конференции «Роль русского языка в жизни народов Северного Кавказа и развитие их литературных языков ». ЧИГУ, Грозный, 1982.
Нормативный ингушско-русский словарь М.Г. Ужахова // Тезисы докладов X региональной научной сессии по историко-сравнительному изучению иберийско-кавказских языков. Чечено-Ингушское книжное издательство, Грозный,1983
Программа для вуза по лексикологии, фонетике, морфологии, синтаксису ингушского языка // Чечено-Ингушский государственный университет им. Л.Н. Толстого, Грозный, 1985.
О некоторых структурных типах сложноподчиненного предложения в ингушском литературном языке // Деп. в ИНИОН АН СССР № 26783 19.9.1986.
Типы предикативных конструкций в ингушском языке // Деп. в ИНИОН АН СССР № 27060 10.10.1986.
Русский язык – язык межнационального общения // Литературно-художественный альманах «Утро гор», Чечено-Ингушское книжное издательство, Грозный, 1986.
Пути усовершенствования ингушской орфографии и терминологии // Литературно-художественный альманах «Утро гор», Чечено-Ингушское книжное издательство, Грозный, 1986. (В соавт.: Вышегуров М.).
О морфологической структуре слова в вайнахских языках // Вопросы фонологии и морфологии. Тезисы докладов XI региональной научной сессии по изучению системы и истории иберийско-кавказских языков. Кабардино-Балкарский ордена «Знак Почета» НИИИФЭ, Нальчик, 1986.
К вопросу о структурных особенностях названий растений в ингушском языке // Вопросы отраслевой лексики. Сборник статей Чечено-Ингушского госуниверситета им. Л.Н. Толстого №3. Чечено-Ингушское книжное издательство. Грозный, 1985.
Части речи в нахских языках. Программа по спецкурсу для студентов // Чечено-Ингушский госуниверситет им. Л.Н. Толстого Грозный, 1986.
Именные части речи в вайнахских языках. Методические указания по дисциплине специализации для студентов. // Чечено-Ингушский госуниверситет им. Л.Н. Толстого. Грозный, 1986.
Типы синтаксической связи в современном ингушском языке. Методические указания для студентов // Чечено-Ингушский госуниверситет им. Л.Н. Толстого. Грозный, 1986.
Модальные слова и выражения в ингушском языке // Словообразование и словоизменение в нахских языках. Сб. научных статей ЧИНИИИСФ, Грозный, 1986.
Стилистические особенности стихов Х.Б. Муталиева и А.Озиева // Литературно-художественный альманах «Утро гор» № 2, Грозный, 1987.
Развитие и обогащение вайнахских языков – результат развития духовной культуры народов Тезисы выступлений на научно-практической конференции «Великий Октябрь и соц. преобразования в Чечено-Ингушетии. Чечено-Ингушский обком КПСС, Грозный, 1987.
Соотносительность обстоятельственных слов с определяемыми словами в вайнахских языках // Ежегодник иберийско-кавказского языкознания, XX - XXI , Тбилиси, 1988.
Синтаксис современного ингушского языка. (Простое предложение) Учебное пособие для вуза. // Чечено-Ингушское книжное издательство, Грозный, 1989.
Методические указания к курсу «Типы сложноподчиненных предложений». – ЧИГУ, Грозный, 1989.
Ингушский язык. Морфология. Учебник для 6-7 классов // Чечено-Ингушское книжное издательство, Грозный,1990. (В соавт.: Ахриева Р.И.).
К истории образования СПП с придаточными изъяснительными в ингушском языке // Материалы 1 Международного симпозиума кавказоведов. Тбилиси, 1991 (Тезисы).
Фразеология ингушского языка // Сборник научных статей. / Первые «Ахриевские чтения». Ингушский НИИ гуманитарных наук при Правительстве Республики Ингушетия. – Назрань, 1994.
Язык – основа национальной культуры // Духовное возрождение ингушского народа: история, современность, перспективы. Ингушский НИИ гуманитарных наук при Правительстве Республики Ингушетия. – Назрань, 1994.
О некоторых структурных основах простого предложения в ингушском языке // Вторые «Ахриевские чтения». Ингушский НИИ гуманитарных наук при Правительстве Республики Ингушетияю – Назрань, 1996.
К вопросу о классификации наиболее характерных случаев построения предложения в ингушском языке // Третьи «Ахриевские чтения». Ингушский НИИ гуманитарных наук при Правительстве Республики Ингушетия. – Назрань, 1997.
Язык – основа духовной жизни народа // «Роль духовно-нравственных ценностей ингушского народа в социально-экономическом развитии республики». – Назрань, 1997.
Сложноподчиненные предложения в ингушском языке // «Актуальные проблемы ингушского языка». – Назрань, 1998.
Ингушско-русский словарь-справочник общественно-экономических терминов. – Назрань, 1998.
Типологический анализ временных форм в ингушском и немецком языках // Ежегодник ИКЯ. – Тбилиси,1995.
Лексика, обозначающая родственные отношения в ингушском языке: «Ноанахой» // Вузовское образование в современных условиях, Магас, 2002.
Дативная конструкция в нахских языках // Вузовское образование в современных условиях, Магас, 2002.
Категория инклюзива-эксклюзива в нахских языках // Тезисы Всероссийской научной конференции, посвященной 150-летию со дня рождения известного ученого и просветителя Ч.Э. Ахриева. – Магас, 2000.
Ингушско-русский фразеологический словарь. Ингушское книжное издательство, Назрань, 2002.
Простые и сложные словосочетания в ингушском языке. Сборник научных трудов ИнгГУ. – 2002.
Синтаксис ингушского языка. Учебное пособие для вуза. Нальчик: Эль-Фа, 2003.
Сложные словосочетания в ингушском языке. // Ученые записки ИнгГУ, 2003.
Ингушско-русский фразеологический словарь. – Нальчик: Эль-Фа, 2003.
Синтаксис ингушского языка: Учебное пособие для вуза. – Нальчик: Эль-Фа, 2006.
Антонимы в ингушском языке (в соавторстве с М.А.Кульбужевым). //Научный вестник ИнгГУ. – Назрань, 2007.
Межъязыковое и межкультурное сосуществование как новый тип коммуникации в новом мире. // Сборник научных трудов ИнгГУ. 2008
Акутальные проблемы вайнаховедения. 2008
Введение в иберийско-кавказское языкознание. Учебное пособие. – Магас: ИнгГУ, 2009.
Фразеологические единицы ингушского и английского языков, содержащие национально-этические, бытовые концепты. // Материалы межвузовской научно-практической конференции «Языковая личность в современном мире». 6 мая 2009 г. – Назрань, 2009. – С.90-93.
Фразеологические единицы, характеризующие концепты «человек и современный мир» на материале ингушского и английского языков.// Научный журнал «Рефлексия». №3. – Назрань: Пилигрим, 2009.
Памяти выдающегося ученого-кавказоведа Анатолия Нестеровича Генко. // Научный журнал Lingva-universum. – Назрань: Пилигрим, №2 (март-апрель), 2009.
Сложноподчиненные предложения с придаточными цели и причины в ингушском языке.//Вестник филологического факультета ИнгГУ. № 1. – Магас, 2010.
При подготовке статьи были использованы следующие материалы:
Ханиева Л. Оздоева Фируза Гиреевна . // Lingua-universum. №5 (сентябрь – октябрь), 2006. – Назрань: Пилигрим, 2006. – с. 110 – 111.
Республика Ингушетия: события и даты. 2008 год . – Ст. Орджоникидзевская: Национальная библиотека Республики Ингушетия, 2007.
Лучшие люди России . Ежегодная всероссийская энциклопедия. Вып.3, 2005 г. (в 2-х тт.). – М.: «Спец-Адрес», 2005.
ТЕОРИЯ ЯЗЫКА И РЕЧИ
УДК 81'366.57 :811.351.43
Барахоева Н.М.
Еще раз о залоге в ингушском языке
Статья посвящена исследованию категории залога в системе ингушского языка. Залог изучается в свете теории актантной деривации глагола и рассматривается в качестве одного из типов актантной деривации в ингушском языке. Предпринимается попытка описания граммем залога, как основанных на изменении коммуникативного статуса актантов глагольной лексемы.
Ключевые слова : залог, актантная деривация, коммуникативный ранг, синтаксический статус, активный залог, пассивный залог, агенс, пациенс, эргативная конструкция, номинатив, абсолютив.
Barakhoeva N.M.
ONCE AGAIN THE CATEGORY OF VOICE IN INGUSH LANGUAGE
Our study is based on the theory according to which the function of voice is the redistribution of communicative ranks of the participants of situation. It wasn’t necessary that such a transferof communicative ranks was accompanied by redistribution of syntactic roles of the actants of verbthat proved by the material of Ingush language. The very category of voice is considered by us as a way of discovering the aktant derivation in the language. The voice covers morphology (verb forms), and syntax (the need of actants - the valency of the verb), and pragmatics.
Key words : actant derivation, the category of aspect, communicative ranks, participants of situation, syntactic roles, activ voice, passive voice, nominative, absolutive.
Первое, на что хотелось бы обратить внимание, начиная изложение нашего видения проблематики залога в ингушском языке, это то, что, на наш взгляд, любая грамматическая категория (языковая универсалия) в естественных языках не может быть представлена однотипно. И, используя термины «константа» и «переменная» в исследовании языковых систем, предложенные А.Е. Кибриком [3], можно утверждать, что та или иная грамматическая категория, являясь языковой константой, одновременно является и переменной в естественных языках.
Второе, наше изложение проблематики залоговости в ингушском языке мы строим на той научной базе, которая позволяет нам говорить не только о залоге в узком его понимании, а рассматривать практически все возможные явления, которые объединяются понятием «залоговость» в ингушском языке и рассматривать залог в системе понятий актантной деривации. Такой подход к решению проблемы залога и, связанных с ним явлений, на наш взгляд, позволяет более четко и максимально объемлюще проанализировать залоговые (а в более широком формате – субъектно-объектные) отношения в ингушском языке и, возможно, ответить на вопрос, а есть ли в ингушском языке категория залога как таковая. И, если она есть, то в чем специфика реализации данной категории в ингушском языке; соответствует ли теория залога, принятая в языках с классической дихотомией актива и пассива, тому, что мы имеем сегодня в системе ингушского языка.
При рассмотрении научной литературы, посвященной проблематике залога и актантных корреляций в нахском языкознании (как впрочем, и во всей лингвистике), привлекает внимание тот факт, что при анализе данного явления те или иные авторы часто впадают в крайности. С одной стороны, под понятием залог объединяются все факты языка, так или иначе связанные с изменением актантной структуры высказывания. Так, например, в работах Т. И. Дешериевой в качестве граммем залога постулируются разного рода синтаксические преобразования ситуаций [2], причем не соблюдается исходный принцип установления залоговой категории – единство рассматриваемой ситуации . Первым и необходимым условием возможности констатации залога в языке является, как известно, целостность и нерушимость единства ситуации, преобразование которой допускает изменение позиций актантов в структуре предложения, сопровождающееся и изменением синтаксического статуса этих актантов, но не допускает изменения самой ситуации. [Правда, изменение синтаксического статуса актантов нами не рассматривается как обязательный и необходимый фактор, которым должно сопровождаться залоговое преобразование синтаксической конструкции]
С другой стороны, в лингвистике укоренилось мнение, согласно которому «…Эргативные языки различаются по тому, в какой степени и какими средствами они грамматически выражают участников ситуации. Наряду с ролевыми характеристиками, обычно неотъемлемыми от семантики той ситуации, которая обозначается глаголом, имеются также и другие автономные когнитивные сферы, в терминах которых могут характеризоваться участники ситуации: коммуникативная, дейктическая, референциальная. Ели эти характеристики формально в языке не выражаются, язык имеет только ролевую ориентацию эргативного типа. Такой язык можно считать семантически эргативным. Нахско-дагестанские языки относятся к этому типу. В них ролевые характеристики именных актантов кодируются морфологическими средствами и являются при конкретном глаголе постоянными. В частности, в таких языках отсутствуют залоги» [3:128].
Указывая на связь залоговости с переходной семантикой глагола, И. И. Мещанинов объясняет расхождение в исчислении залоговых форм тем, «что сопровождаемые в предложении прямым дополнением, переходные глаголы выражают переходное на объект действие и получают соответствующее оформление; используемые же в безобъектном предложении, а в некоторых языках и с неопределенным объектом, те же глаголы передают действие более отвлеченное, в котором переходность ослабевает в своем конкретном содержании. На этой почве и развиваются разновидности залогового оформления, причем выступающие оттенки отношений глагола к субъекту и объекту в пределах одной и той же языковой группы могут получать различное внешнее выражение, в связи с чем и залоговое деление в них получает свои варианты» [5:130]. Что касается утверждения о том, что лишь переходные глаголы могут являться основанием выделения в языке категории залога, отметим, что ингушский язык (равно как и чеченский), на наш взгляд, нельзя отнести к языкам, в которых противопоставление переходных/непереходных глаголов оформлено морфологически или более или менее четко подтверждено синтаксически, т.е. наличием при переходном глаголе аккузативно оформленного прямого объекта.
В ингушском языке о переходности глагола свидетельствует лишь факт присутствия в пропозиции при исходном глаголе ближайщего объекта, оформленного именительным падежом в абсолютивной функции. Насколько грамматикализована переходность глагола сегодня в ингушском языке, и вообще насколько данная категория семантически представлена в данном языке вопрос, еще нуждающийся в решении. Тем не менее, очевидно, не вызывает сомнения факт наличия переходных глаголов в системе ингушского языка.
Думается, что можно поставить вопрос о большей или меньшей степени переходности или транзитивности тех или иных глагольных лексем ингушского языка и о том, что, очевидно, в какой-то определенный период развития ингушского языка или нахского языка-основы, глагол имел лабильный характер. Это, возможно, и явилось причиной того, что сегодня переходность глагола в данном языке практически не оформлена. Кроме того, думается, что отнесение глаголов чувственного восприятия и глагольных словоформ со значением потенциалиаса к разряду переходных глаголов и форм в ингушском (равно, как и в чеченском) языке совершенно неоправдано.
Мы придерживаемся той теории залога, согласно которой семантика данной категории состоит в том, что выбор говорящим той или иной граммемы залога обусловлен, тем, что и как хочет говорящий подчеркнуть из того, о чем он повествует, каким образом он хочет представить ситуацию и участников данной ситуации. Ситуация не меняется, она остается той же, меняется лишь соотношение внутри этой ситуации между актантами этой ситуации. Как известно, тождество ситуации является основным условием отнесения той или иной граммемы к залоговой [8:191-199]. Например, соотношение актантов ситуации в ингушском языке в следующих примерах: As k ä xat j ā zdu , Kä xat as jazdu , K ä xat as jazde š da / Я пишу письмо, Письмо я пишу, Письмо пишется (писываемое есть) мной (я – эрг.) в грамматическом отношении неизменно. Изменен лишь порядок слов в предложениях. Ситуация остается та же, набор актантов тот же. В ингушском языке залог не маркирован грамматически определенным повышением или понижение синтаксического статуса актантов глагола. Встает логический вопрос, на что же нужно ориентироваться при описании залога в ингушском языке?
Основной упор делается нами на семантический элемент – выражение отношения говорящего к тем сведениям, которые он сообщает. В лингвистике такие семантические элементы называются коммуникативной и прагматической информацией. Залоговые отношения объединяют в своей семантике морфологию (формы глагола), синтаксис (необходимость актантов – валентность глагола) и прагматику. Исходя из этой точки зрения, мы попробуем проанализировать залоговую ситуацию в ингушском языке. Рассмотрим более подробно русские и ингушские предложения: (1) Студент прочитал эту книгу – (2) Эта книга была прочитана студентом / (1) Studento dij š ad iz kni ž ka ( Iz kni ž ka studento dij š ad ) – (2) Iz kni ž ka studento dij š a da .
В русском языке представлен классические активный (1) и пассивный (2) залоги. Оба предложения обозначают одну и ту же ситуацию, количество участников ситуации одинаково и их семантические роли также одинаковы. Отличаются эти предложения друг от друга отношением говорящего к ситуации. Конкретнее говоря, отличие одного предложения от другого состоит в том, что в (1) предложении говорящему нужно акцентировать внимание на актанте глагола – деятеле, в (2) предложении говорящий акцентирует внимание на актанте – семантическом объекте ситуации.
В ингушских же предложениях точно такая же ситуация в отношении семантических актантов – в (1) предложении акцентируется внимание на семантическом субъекте действия, в (2) предложении – на семантическом объекте, при этом трансформируется также и глагольная синтетическая форма в финитную аналитическую. При этом основной акцент внимания, на наш взгляд, перенесен на само действие, точнее, на наличие результата действия (результатив).
Указанные семантические отличия в русском языке имеет и соответствующий грамматически оформленный коррелят: разные подлежащие в (1) и (2) предложении. В отношении семантической интерпретации именной группы происходят определенные изменения, когда она перестает быть подлежащим или становится подлежащим. В данном случае можно использовать термины, используемые при актуальном членении предложения. Меняются тема-рематические отношения внутри предложения, смещается акцент внимания, меняется коммуникативный ранг именной группы. В языках типа русского меняется еще и синтаксический статус подлежащего и дополнения. Подлежащее в (1) предложении, имевшее более высокий синтаксический статус и коммуникативный ранг, понижается в синтаксическом статусе и в коммуникативном ранге, становясь дополнением. В (2) предложении дополнение, наоборот, повышается в своем синтаксическом статусе и в коммуникативном ранге – становится подлежащим. Получается, что в русском языке (и не только) залог маркирует перестановку акцента внимания с одного актанта на другой. Возможно, конечно, семантическое переключение внимания с одного объекта на другой и простым изменением порядка слов типа: (3) Эту книгу прочитали студенты . И предложения (1) и (3) в русском языке будут иметь одинаковую коммуникативную структуру, однако, по залогу они не отличаются друг от друга. Они различаются лишь порядком слов, т. е. на уровне синтаксиса, а не на уровне морфологии. Залоговые же отношения в языках типа русского сопровождаются изменением коммуникативной структуры, а изменения коммуникативной структуры, в свою очередь, отражаются на синтаксическом оформлении предложения и в морфологическом оформлении глагольной словоформы в русском языке. (Потому залог и считается глагольной категорией, несмотря на то, что различия между предложениями в оформлении залоговых отношений касаются предикатных предметов – актантов). Такая характеристика залога построена на системном различении семантических ролей (агенс, пациенс, адресат, место) и синтаксических ролей (подлежащее, прямое дополнение, косвенное дополнение). Такое различение семантических и синтаксических ролей принято во многих языках мира. Причем равенство в содержании активной и пассивной ситуаций поддерживается равенством семантических ролей участников этой ситуации, прагматические расхождения же соотносимы с приписыванием этим участникам ситуации в каждом случае разных синтаксических ролей [8:196].
Таким образом, залог определяется как глагольная категория, которая выражает изменение коммуникативного ранга участников ситуации (субъекта и объекта). Действительный залог (или конструкция активного залога) представляет собой некоторую исходную ранговую структуру, в которой засвидетельствовано соотношение актантов ‒ семантического субъекта с более высоким коммуникативным рангом с семантическим объектом с более низким (по сравнению с субъектом) коммуникативным рангом. Другие типы залогов (как известно, активный залог и пассивный залог не являются единственными возможностями проявления залоговых отношений) представляют переход коммуникативного статуса с более высоким рангом от одного глагольного актанта к другому [8:195-202].
Рассмотрение залога в ингушском языке нами строится на предложенном выше определении залога, в котором основной акцент делается на разграничении статуса коммуникативного ранга именных групп, которыми оформлены участники ситуации. При этом соотношение синтаксических ролей актантов в предложении, тождественное их коммуникативному рангу, изменение или сохранение ими синтаксического статуса не играет ведущей роли в выявлении типов залогов и их исчислении в ингушском языке. Мы не склонны поддерживать то мнение, что залог представляет собой основной механизм перераспределения синтаксического статуса – синтаксических ролей именных групп – существительных. Такое перераспределение ролей именных групп, оформляющих участников ситуации, в лингвистике именуется изменением диатезы глагола [10].
На примере ингушского языка мы постараемся продемонстрировать тот факт, что основная функция глагола состоит не в перераспределении синтаксических ролей участников ситуации, а, скорее всего – в перераспределении коммуникативного статуса (ранга) именных групп, которыми выражаются в языке участники ситуации. Дело в том, что коммуникативный статус – явление универсальное, и оно отмечается практически в любом естественном языке, равно как и соотносимые с понятием коммуникативного статуса понятие темы и ремы. Здесь уместно было бы вспомнить высказывание А. С. Чикобавы о сути активного и пассивного залогов. Академик, анализируя пути формирования категории залога в грузинском языке, писал: «исконное значение префиксов ə - m - , sa - состояло не в различении залогов, а в обозначении категории кто и что и уже через это активного ( кто ) и пассивного ( что )» [12:21]. Далее автор отмечал, что категории кто и что различались посредством формантов личности (человека) и вещи, т. е. морфологически: ə m – кто, sa – что. То есть получается, что изначально залоги были ориентированы на выражение соотношения между актантами ситуации, выражающими понятия кто и что . Соответственно этому мы можем вывести определение залога (в свете ориентации на коммуникативный статус актантов) таким образом, что, когда речь идет об акцентировании внимания на деятеле – субъекте действия ( кто ) используется граммема активного залога типа русского я читаю книгу и ингушского активного залога ‒ as kniž ka de š a – so kni ž ka de š a š v ō ll , при акцентировании же внимания (или повышение коммуникативного ранга) на объекте действия ( что ) используется граммема пассива типа русского – книга читается мною или ингушского – kni ž ka as de š a š da – knižka de š a š latt , причем перераспределение коммуникативного статуса сопровождается переменой позиций именных групп: книга, я / kni ž ka , а s .
И такое перераспределение коммуникативного статуса в ингушском языке не оформляется или, точнее, не сопровождается перераспределением синтаксических ролей именных групп – объект остается объектом и семантическим и грамматическим ( книга ), субъект сохраняет статус субъекта и семантического и грамматического ( so – as ). В соответствии с вышесказанным, укажем еще и на то, что значения залога связаны и с понятиями темы и ремы, вводимыми при актуальном членении предложения. В случае с активным залогом речь идет о категории «темы» – я читаю книгу , в роли темы выступает именная группа – я , а в случае с пассивом в качестве «ремы» на первый план выносится объект – книга .
Опыт типологического исследования естественных языков в сфере синтаксиса показал, что понятия главных и второстепенных членов предложения не являются универсальными.
Подлежащее и дополнение могут быть по-разному оформлены в естественных языках в зависимости от структурных особенностей этих языков.
Установление статуса подлежащего и дополнения является сегодня в синтаксисе одной из непростых и неоднозначных проблем именно в силу разноструктурности естественных языков. Та теория конструктивного членения предложения, которая принята сегодня для европейских языков, неприменима к системам других языков, например, эргативных, к которым относятся и ингушский и чеченский языки. Последние исследования в системе нахских языков доказывает обоснованность новых взглядов на проблему оформления и выражения членов предложения в этих языках [Халидов: 2003; Навразова: 2008].
В свете представленной в этих работах теории утверждается наличие двух типов синтаксических конструкций (простого предложения) в нахских языках: номинативной и эргативной по типу кодирования подлежащего. Подлежащее или субъект действия в нахских языках может быть кодирован эргативным – активным падежом, и номинативным (именительным) падежом. Причем, развивая теорию злоговых отношений в чеченском простом предложении эргативной конструкции типа As knijka jazdina - Kni ž ka as jazdina du , А. И. Халидов предлагает разбиение функций именительного падежа на две: номинативную и абсолютивную в зависимости от исчисляемых автором возможностей трансформации простого предложения в чеченском языке. Так, в предложении типа So kni ž ka doe š a š vu – so / я (имен )– является субъектом, оформленным именительным падежом в функции номинатива, в трансформе этого предложения типа As kni ž ka doe š u субъект выражен местоимением в эргативном падеже as / я (эрг) , а объект оформлен именительным падежом в функции абсолютива – kni ž ka . Далее, автор делает из этого вывод о том, что такое выделение двух функций одного падежа снимает проблему оформления пассива в чеченском языке, так как аналогично русскому языку здесь происходит оформление и распределение синтаксических ролей в зависимости от преобразования граммемы актива As kniž ka jazdina в пассив – Kni ž ka as jazdina du . Интересно отметить, что А. И. Халидов находит залоговые граммемы актива и пассива в одной и той же синтаксической эргативной конструкции, которая априори является активной . В этом автор видит первую особенность чеченского залога. Вторая особенность залоговой категории, по мнению А. И. Халидова, заключается в том, что в классическом виде дихотомическая категория залога превращается в чеченском языке в систему, состоящую из трех элементов. Третьим элементом в данной системе залогов чеченского языка является модальный пассив типа Soega de š alo i kni ž ka / Мною читается (удается читать) эта книга . Надо заметить, что еще Ю.Д. Дешериев указывал на наличие компонента дала / удаваться в составе глагольных словоформ со значением потенциалиса бацбийского языка и отмечал в семантике данных форм значение страдательного залога [1].
К.Т. Чрелашвили также наделяет граммему потенциалиса в бацбийском языке залоговой семантикой [13:121]. Надо отметить, что выделение залоговости в семантике потенциалиса стало, в принципе, уже традицией в кавказском языкознании.
В ингушском языке представлена такая языковая ситуация, когда в предложении, с одной стороны, обозначены и подлежащее и дополнение, а, с другой стороны, имеется также и морфологический показатель глагола (использование синтетической в одних конструкциях и аналитической форм глагола в других конструкциях), маркирующий переход коммуникативного статуса участника с наиболее повышенным коммуникативным рангом от одного актанта к другому: So kni ž ka de š a š va – Kni ž ka de š a š va so , So kni ž ka de š a š v ō ll / Я читаю книгу – Kni ž ka de š a š v ō ll so (Kniž ka de š a š latt ) / Книга читается (мною), As bajta š jazju ( as bajta š jazjaj ) – Bajta š as jazje š ja ( baita š as jazja ja ) / Я пишу стихи – Стихи пишутся мною и т. п. Мы привели переходные конструкции двух типов – номинативную и эргативную. Залоговые перестановки, думается, идут здесь в двух аспектах: первый представлен граммемами, условно говоря, актива и пассива от номинативной конструкции и второй тип залога представлен граммемами актива и пассива от эргативной конструкции. В переходных конструкциях представлен пассив состояния и акциональный пассив. Переход коммуникативного статуса от одного актанта к другому в этих конструкциях не сопровождается изменением или формальным перераспределением синтаксических ролей актантов. Иными словами, в ингушских конструкциях подлежащее остается подлежащим (семантическим субъектом), дополнение остается дополнением (семантическим объектом) в эргативной конструкции. Следует подчеркнуть, что мы не смешиваем понятия синтаксического статуса и коммуникативного ранга. В качестве актанта, с наиболее высоким коммуникативным рангом, например, нами рассматривается актант, чья коммуникативная роль в данной конструкции более подчеркнута, и, наоборот, в качестве актанта с наименьшим коммуникативным рангом нами понимается актант с наименьшей коммуникативной ролью. То есть для ингушского языка, на наш взгляд, значимо отражение в морфологической форме глагола тема-рематических отношений больше, нежели соотношение синтаксически преобразованных ролей членов актантной структуры.
Что же касается конструктивного членения в залоговых граммемах номинативной конструкции, то здесь, очевидно, следовало бы, как об это пишет А.И. Халидов, для оформления дополнения ввести понятие именительного падежа в значении абсолютива. В предложении типа So kā xat jazde š va / Я письмо пишу субъект и семантический и грамматический ( so ) оформлен именительным падежом в номинативной функции. В этом, на наш взгляд, заключается особенность ингушского языка (и не только).
Конечно, нет сомнений в том, что залоговые отношения довольно разнообразны в зависимости от структуры языка. И если в том или ином языке мы не находим привычной для нас картины грамматического залога, то это не является основанием для его полного отрицания.
Типологическое разнообразие элементов залоговой системы сегодня почти постулировано в лингвистике. Тем не менее, определение универсальной категории залога часто связывают с оформлением не универсального синтаксического понятия членов предложения. Такой анализ категории залога признается правильным, но не единственным и не исчерпывающим всей многогранной сути данного явления. Такое определение залога является, на наш взгляд, узким и потому неприемлемым, точнее, недостаточным для полного раскрытия сути залогового явления в языках, по структуре своей отличающихся от языков типа русского. На наш взгляд, перераспределение синтаксических ролей (синтаксического статуса) актантов предложения является лишь следствием, причем необязательным, изменения коммуникативного статуса актантов – участников ситуации.
Потому мы не можем согласиться с таким определением залога, согласно которого пассивный залог определяется как «передача статуса с наиболее высоким рангом от исходного подлежащего к другому участнику ситуации; более того, что главное назначение пассива – именно лишение исходного подлежащего его привилегированного статуса. «Пассив – это, прежде всего, борьба с исходным подлежащим, которое не устраивает говорящего своей коммуникативной выделенностью» [8:199]. Мы бы в определении пассива здесь добавили, что речь, видимо, должна идти не о синтаксическом (грамматическом) подлежащем, а, скорее всего, о семантическом субъекте, ведь именно он лишается наиболее высокого коммуникативного ранга: акцент ставится или переносится с субъекта на объект, что подтверждается материалом ингушского языка, на наш взгляд. При этом может возникнуть вопрос, а не сводится ли нами суть залога к простому субъектно-объектному согласованию в ингушском языке. Поясним, что, на наш взгляд, для характеристики актантных корреляций и их преобразования для ингушского языка, во всяком случае, актуально даже интонация и словопорядок, но не только. Основной акцент в нашем определении залога в ингушском языке делается на перенос коммуникативного статуса с одного участника ситуации на другого, и этот перенос оформляется изменением глагольной словоформы. Заметим, что предикат в таких конструкциях ингушского языка оформлен аналитической формой глагола и носит характер квалификативного или акционального предиката для преобразованной эргативной конструкции и исходной переходной номинативной конструкции: So bajta š jazje š va ( As bajta š jazju ) Я пишу стихи – Baita š as jazje š ja / Стихи пишутся мною; Собственно, обе исходные конструкции переходного предложения: и номинативная So bajta š jazje š va и эргативная As bajta š jazju могут быть рассмотрены в качестве параллельных по залогу, т. е. обе эти конструкции имеют граммему активности, на наш взгляд.
Кроме указанных выше явлений, связываемых нами с категорией залога, обращают на себя внимание в системе ингушского языка такие конструкции, как: Q am ä l duvca š latt / Разговор ведется, ç a dotta š latt / Дом строится , рассматриваемые нами в качестве трансформ конструкций следующего типа So qam ä l duvca š v ō ll / Я разговариваю, So ç a dotta š v ō ll / Я строю (строящий нахожусь) дом . Данные предложения имеют структуру имперсонала, т. е. безличного предложения. На наш взгляд, в ингушском языке имеется показатель пассивного залога с нулевым агенсом, в котором семантический субъект исходной конструкции никак не обозначен формально. Такого рода пассив в ингушском языке, мы полагаем, весьма распространен. Да и в других естественных языках считается данный тип пассива более распространенным, чем агентивный. Рассмотрим более пристально приведенные примеры в ингушском языке (1) и (2): (1 ) Q am ä l duvca š latt ; (2) ç a dotta š latt .
При преобразовании первого предложения в пассивную конструкцию происходит перераспределение коммуникативного статуса – он переходит от исходного семантического субъекту к исходному семантическому объекту, причем в данных преобразованных пассивных конструкциях исходный семантический объект не только приобретает повышение коммуникативного статуса, но и повышается его синтаксический статус тоже: в предложении Q am ä l duvca š latt слово Q am ä l становится синтаксическим подлежащим, поскольку семантический субъект в данной конструкции не обозначен. Да и необходимости в его присутствии нет, так как коммуникативный ранг исходного подлежащего – семантического субъекта понижается настолько, что в предложении отпадает необходимость его кодирования. Это, однако, не означает, что в исходной конструкции это подлежащее может отсутствовать. Так как и активные и пассивные конструкции обозначают одну и ту же ситуацию, участники которой имеют одни и те же семантические (коммуникативные) роли, то возникает вопрос, кому же в пассивных трансформах предложений приписывается роль субъекта – агенса, т. е. подлежащего в исходной (активной) конструкции глаголов duvca или dotta . Не вызывает сомнения тот факт, что агенс у этих глаголов есть, так как разговор вести должен кто-то, и дом строить тоже должен кто-то. Как раз исходным агенсом этот кто-то уже и обозначен. Однако в пассивных конструкциях данного типа агенс обозначен неопределенным лицом. Тот факт, что действие осуществляется именно лицом, доказывается анализом приведенных предложений (Сравните выше означенные предложения с предложениями типа Cun doš duvca š latt / Его дело (слово) обсуждается (обговариваемым находится) ). Эти предложения описывают ситуацию, создаваемую участием постороннего лица: сам по себе дом строиться не может и разговор без участника ситуации состояться тоже не может.
Таким образом, для выше приведенных предложений исходными конструкциями являются конструкции типа So qam ā l duvca š v ō ll , So ç a dotta š v ō ll . Здесь мы хотим сделать следующее замечание. Безагентивный пассив или имперсональный пассив в ингушском языке маркирован специальными глагольными формами аналитической структуры. Что характерно, при оформлении активного залога при переходном глаголе (причастно-деепричастной форме) употребляется вспомогательный глагол dalla ( v , j , b ) в значении « быть в процессе чего-то, заниматься чем-либо ». При трансформации же активной конструкции в пассивный имперсонал в ингушском языке в маркировании аналитической формы участвует уже другой вспомогательный глагол latta в значении « становиться, быть в процессе »: de š a š v ō ll – de š a š latt / читает – читается, duvcaš v ō ll – duvca š latt / рассказывает / рассказывается, jox ka š v ō ll – joxka š latt / продает – продается и т. д. Кроме того, происходит и изменение синтаксического статуса актантов.
В типологической литературе часто встречается указание на наличие пассива типа рассматриваемого нами в ингушском языке. Утверждается его происхождение путем устранения агенса из исходной активной конструкции [Холодович: 1979; Melchuk: 1993]. Кроме того, был предложен специальный термин «супрессив» для кодирования данного показателя пассива. Данный термин указывает на то, что в пассивной конструкции полностью отсутствует агенс, который наличествовал в активной конструкции. Но, очевидно, правильнее было утверждать, что агенс все-таки присутствует в обеих конструкциях. Просто в первой конструкции статус этого агенса совершенно низок, а в пассивной конструкции он понижается до такой степени, что уже и вовсе не обозначается. В ингушском языке обозначение агенса совершенно обязательно в активных конструкциях Bolxloi ç a dotta š b ō xk Рабочие строят дом, а в русском языке употребление агенса не обязательно и в активной конструкции: Дом строят и в пассивной конструкции Дом строится . [Обращает на себя внимание следующая особенность ингушского языка, заключающаяся в том, что не от любой переходной глагольной лексемы возможно образование пассивного имперсонала. Такого рода конструкции от глаголов-каузативов типа вахийта / позволить (заставить) уйти в ингушском языке ограничены. Ограниченность данных конструкций в языке обусловлено, вероятно, тем, что транзитивность такого рода каузативов может быть подвергнута сомнению]. В ингушском языке в таких конструкциях выражение агенса в позиции подлежащего не востребовано, и значение «агенс – неопределенное лицо» требует перевода активной формы глагола в форму пассивного залога. В конструкциях с имперсональным пассивом понижается статус того участника ситуации, у которого этот статус и так очень низок. Неопределенный агенс редко когда выступает в роли темы сообщения. В сообщениях с неопределенным агенсом участников ситуации больше всего интересуют другие аргументы глагола, нежели сам агенс. То есть в ингушском языке такого рода пассив употребляется, на наш взгляд, когда для говорящего больше интересен объект сообщения, а не субъект исходной семантически соотносимой конструкции (граммемы активного залога).
Обратим внимание на возможность образования имперсонального пассива от обоих типов активного залога в ингушском языке As k ä xat jazdu – K ä xat jazde š da / Я пишу письмо – Письмо пишется; So k ä xat jazde š v ō ll – K ä xat jazde š latt / Я пишу письмо – Письмо пишется . Различия между двумя типами пассивных конструкций, скорее всего, сосредоточены в области категории локализованности действия во времени. Дело в том, что две активные конструкции номинативного и эргативного характера So k ä xat jazde š v ō ll и As k ä xat jazdu образуют оппозицию не только на основе различных типов оформления подлежащего, но также и на основе различных типов оформления сказуемого: в первом случае сказуемое аналитическое и оно реализует действие конкретное – локализованное во времени (совпадающее как раз с самым моментом речи) – jazde š v ō ll / пишу (сейчас) тогда, как синтетическое сказуемое в эргативной конструкции маркирует действие нелокализованное во времени – абстрактное jazdu / пишу (вообще). Пассив эргативной конструкции являет собой пассив состояния, пассив же номинативной конструкции являет собой пассив действия (акциональный пассив), что выражается разнотипностью самих предикатов: Ср. K ä xat jazde š da / Письмо пишется (в состоянии писания) мной (предикат квалификатиный) и K ä xat jazde š latt / Письмо пишется (находится в процессе писания) (предикат акциональный) .
Наконец, интересной является, на наш взгляд, такое преобразование, которое связано с понижением коммуникативного ранга агенса, но не пациенса. Такое преобразование возможно, на наш взгляд, в ингушском языке в конструкциях с глаголами типа duhaldala – duhaldaqqa / противостоять – противопоставить, cecdala – cec daqqa / удивляться – удивить , в которых аффигированными глаголами dala и daqqa маркируется, на наш взгляд, преобразование коммуникативного статуса агенса, при этом меняется и коммуникативный статус пациенса (но он как был обозначен именительным падежом, так и сохраняет данное маркирование) как, например, в предложениях типа Co cecv ä qqar Musa / Он удивил Мусу – Musa cecvä lar cunax / Муса удивился ему . Во-первых, эргативная (активная) конструкция переходит в номинативную (тоже активную), при этом статус пациенса, оформленного прямым дополнением (в именительном падеже, т. е. в абсолютиве) в первом предложении Musa меняет свой статус и коммуникативный и синтаксический и переходит в именительный – номинативный падеж, становясь агенсом (подлежащим), а агенс первого предложения – co (кодированный эргативным падежом) преобразуется в пациенс ( cunax )– в косвенное дополнение (кодированное вещественным падежом). То есть получается, что собственно агенс – подлежащее первой конструкции (эргативной, а именно она является исходной в данном случае, так как такого рода глаголы дают лишь такие преобразования – актив в актив), на наш взгляд, и понижается в коммуникативном и синтаксическом статусе co – cunax .
Следующий глагол, вызывающий наш интерес в связи с проблемой залога в ингушском языке, это глагол duhaldala – duhaldaqqa . Рассмотрим предложения типа Ber duhal d ä lar d ä na / Ребенок воспротивился отцу – Ber dä na duhald ä qqar nanas / Ребенка против отца настроила мать . В обоих предложениях представлены, на наш взгляд, активные (номинативные, эргативные) конструкции. Различия между ними состоят в статусе агенса. Агенс (подлежащее) первого предложения ber , кодированный номинативом, во втором предложении понижается в коммуникативном статусе и становитcя пациенсом, кодированным абсолютивом. Все эти изменения статуса агенса происходит, как указывалось, в рамках эргативной (активной) конструкции, где агенс обозначен активным падежом. Агенсом второго предложения становится слово nanas (мать). Здесь мы имеем дело с меной глагольного управления и изменением ситуации, то есть – с вводом в предложение нового актанта ( nana s ) происходит изменение актантной деривации. [Сама категория залога рассматривается нами в качестве одного из частных случаев проявления изменения актантной деривации глагола или, как еще в лингвистике называют данное явление, пропозициональной глагольной деривации [3].
Что же касается рассматриваемого глагола, то, очевидно, необходимо изначально определить статус самой глагольной лексемы как единой. Скорее всего, мы имеем дело с разными глагольными лексемами, образованными от основы наречной лексемы duhala / напротив (против) и аффигированных глаголов dala / становиться (стать) и daqqa / вытянуть (сделать) . При глаголе duhaldala требуется одна валентность, при глаголе духьалдаккха – иная валентность. Однако кодирование агенса и пациеса, требуемое данными глаголами не оставляет у нас сомнений в том, что это одна из возможных вариантов проявления категории актантной деривации в рамках полипропозитивных конструкций ингушского языка, которое, в первую очередь, определено семантикой глаголов dala и daqqa .
Ингушский язык, на наш взгляд относится к языкам, в которых нерелевантно выделение понятий подлежащего и дополнения в том виде, в котором данные понятия характеризуются в языках типа русского. В ингушском языке имеются особые механизмы морфологического маркирования коммуникативного ранга участников ситуации в глаголе. При перераспределении статусов участников ситуации от участника с наиболее высоким рангом к участнику с наименее высоким рангом по сравнению с исходной (и наоборот) в структуре глагола ингушского языка появляется свой показатель – аналитическая форма глагола с конкретными вспомогательными глаголами в качестве структурирующего компонента. При перемещении показателя наиболее высокого коммуникативного ранга от одной именной группы к другой в предложении глагол меняет также морфологические показатели. Характерной особенностью ингушского языка является, на наш взгляд, большее число залоговых преобразований вместо разрешенных и общепринятых залоговых преобразований, характерных для синтаксического залога с бинарным противопоставлением актива и пассива. Нами выделяется, по крайней мере, четыре типа возможных преобразований синтаксических конструкций ингушского языка по типу актива и пассива. Из них две граммемы актива (актив ) So ç a dotta š v ō ll – ç a dootta š latt (пассив); As ç a dott (актив) – ç a as dotta š da (пассив).
Кроме того, нами отмечается и изменение коммуникативного ранга актантов, функционирующих при глагольных лексемах, образованных с участием аффигированных глаголов dala ( v , j , b ) и daqqa ( v , j , b ), преобразующее номинативную конструкцию в эргативную с перераспределением коммуникативного ранга и с введением в структуру предложения нового агенса, кодированного эргативным падежом.
1. Дешериев Ю.Д. Бацбийский язык. – М. – Л.,1953.
2. Дешериева Т.И. Субъектно-объектные отношения в разнострутурных языках. – М.: Наука, 1985. – 167с.
3. Кибрик А. Е. Константы и переменные языка. – СПб., 2003.
4. Мельчук И.А., Холодович А.А. К теории грамматического залога (определение, исчисление) // Народы Азии и Африки, 1970.- № 4. – 11-124.
5. Мещанинов И.И. Эргативная конструкция в языках различных типов. – Л.Н., 1967. – 247с.
6. Навразова Х. Б. Конструктивное членение предложения в чеченском языке.- Назрань, 2008.
7. Падучева Е.В. О семантике синтаксиса: Материалы к трансформационной грамматике русского языка. – М.,1974
8. Плунгян В.А. Общая морфология. Введение в проблематику. – М., 2003.
9. Халидов А. И. Очерки по типологии категории залога. – Нальчик, 2006.
10. Холодович А.А. Проблемы грамматической теории. – Л., 1979.
11. Храковский В.С. Залоговые конструкции в разноструктурных языках. – Л., 1981.
12. Чикобава А.С. Грузинский язык // Ежегодник ИКЯ. – Тбилиси,1984. – С. 9-31.
13. Чрелашвили К. Т. Цова-тушинский (бацбийский язык). – М., 2007.
14. Geniušenе E. The Typology of reflexives. B.: Mouton de Gruyter, 1987.
15. Givon T. Syntax: a functional-typological introduction. Vol.11. – Amsterdam, 1990.
16. Perlmutter D. Impersonal passives and the unaccusative hypothesis. // BLS 4, 1978. – 157-188.
17. Shibatani M. Passives and related constructions: a prototype analysis. // Language 61, 1985. – 821-84.
УДК 81'22
Булгучева С.А.
Теория внутренней формы в лингвистической науке
Статья посвящена всестороннему исследованию вопроса внутренней формы в лингвистической науке. Рассматриваются мнения отечественных и зарубежных лингвистов по данному вопросу. Автор приводит различные толкования данной проблемы с целью прийти к более ясному теоретическому обоснованию и четкому определению этого понятия.
Ключевые слова: внутренняя форма, стереотип, лингвистическая наука, категория, речевая единица.
Bulgucheva S.A.
The inner form theory in linguistics
The article focuses on the comprehensive research of the inner form in linguistic science. The opinions of Russian and foreign linguists are being envisaged within the issue. The author quotes various versions of the problem to find more specific theoretic substantiation and concise definition of the concept.
Key words: inner form, a stereotype, linguistics, a category, a speech unit.
Вопрос о внутренней форме в лингвистической науке восходит к работам В.фон Гумбольдта, который первым выделил эту категорию, при этом настаивая на том, что она является именно языковой, а не принадлежит к внеязыковому содержанию Занимаясь разработкой проблемы внутренней формы, В.Гумбольдт, тем не менее, не оставил четкой дефиниции данного понятия, что впоследствии породило ряд противоречащих друг другу интерпретаций. Так, были попытки свести внутреннюю форму языка к внутренней форме слова, хотя еще Гумбольдт возражал против такого сужения понятия [5:100].
В отечественном языкознании автором теории внутренней формы заслуженно считается А.А. Потебня, впервые отделивший от внешней формы слова внутреннюю форму как ближайшее этимологическое значение слова, тот способ, которым выражается содержание. По мнению А.А. Потебни, «внутренняя форма есть центр образа, один из его преобладающих признаков. Признак, выраженный словом, легко упрочивает свое преобладание над остальными, потому что воспроизводится при всяком новом восприятии». Первым отметив наличие некоего зрительного образа, положенного в основу образования внутренней формы, А.А. Потебня писал, что внутренняя форма, кроме фактического единства образа, дает еще и знание этого единства; она есть не образ предмета, а образ образа, т.е. представление [7:146-147].
Говоря о речевых единицах, соединяющих в себе объективную информацию и индивидуальные эмоции, Г.Шпет считал такие речевые формы индивидуально преломленными: либо в сторону прекрасного, возвышенного, либо, наоборот, комического, карикатурного. По его определению, внутренняя форма — это прием, способ, метод формообразования слов-понятий [11].
Изучая законы образования понятий, Е.М. Галкина-Федорук, вслед за А.А. Потебней, рассматривала мотивирующие признаки различных предметов как импульс порождения внутренней формы. Сам же термин, по ее мнению, был неудачным, содержал явное противоречие, так как «. форма всегда является чем-то внешним по отношению к содержанию».
Соглашаясь с мотивирующей ролью внутренней формы в образовании имени, Ю.С. Степанов рассматривает ее как причинную (каузальную) историю понятия, фиксирующую указанное понятие на протяжении длительного времени [9:254].
Наиболее полное освещение анализируемая проблема получила в работах В.Н. Телия, где внутренняя форма определена как ассоциативно-образное представление, возникающее благодаря аналоговому характеру человеческого мышления. Внутренняя форма, по В.Н. Телия, — это звено, соединяющее ценностную ориентацию говорящего субъекта с объективной действительностью, это мотивирующий признак, оставивший по себе память в «прямом» значении имени [10:13, 67]. Здесь же отмечается тесная связь внутренней формы с выражением интеллектуальной и эмотивной оценки.
В процессе изучения роли внутренней формы как регулятора порождения и функционирования составных номинативных единиц в процессе вторичной номинации Е.С. Снитко пришла к выводу, что внутренняя форма является как бы мостом, соединяющим две стадии номинативного акта – довербальную, связанную с существованием комплекса ассоциаций, который сопровождает некоторый идеальный образ предмета или явления, и стадию вербальной номинации. С точки зрения формирования вторичного составного наименования понятие внутренней формы может быть определено следующим образом: объективируемый структурой номинативной единицы пучок ассоциаций, сопряженных с осмыслением взаимосвязи обозначаемого с другими явлениями действительности.
Доказывая взаимосвязь внутренней формы вторичных составных наименований с различными видами оценки, автор характеризует образ, транспонируемый внутренней формой номинативных единиц, как своеобразный социальный эталон определенных качеств, который воздействует эмоциональное состояние коммуникантов.
Работы других авторов (см., например: Ройзензон 1965; Мелерович 1971; Мигирина 1977; Кунин 1984; Кияк 1987) в основном утверждали наличие этой категории у различных видов языковых единиц.
Таким образом, толкование понятия внутренней формы, неизбежно связанного с картиной мира и, соответственно, понятием ЛСГ, в отечественной и зарубежной лингвистике не однозначно. Практически до 80-ых годов нашего столетия не существовало четкого понимания и определения этой категории. Достаточно привести цитату из Словаря лингвистических терминов Ж.Марузо: «Внутренней формой языка вслед за В.Гумбольдтом называют нечто подобное тому, что иногда понимают под «духом языка» и что предлагали также определить как систему или как конкретную систему языка. подразумевая под этим общее направление, в котором организуются знаки и средства выражения, образующие языковой материал, именуемый внешней формой языка» [8: 330]. Лишь в последние десятилетия, во многом благодаря усилившемуся интересу лингвистической науки к феномену языковой личности, категория внутренней формы получила более ясное теоретическое обоснование и сравнительно четкое определение. Так, Ю.Д. Апресян приводит следующее толкование этого понятия: «Внутренняя форма — мотивировка значения слова, обычно связанная с его этимологией или строением. Например, семантические различия между синонимами змеиться и петлять (о дороге, тропе и т.д.) отчасти мотивированы тем, что в основе значения первого лежит образ змеи, второго — петли» [1:18].
В понятии внутренней формы выделяется некий образ, фиксирующий признаки определенных качеств, и субъектная оценка обозначаемого, неизбежно присутствующая в актуальном «говорении» вместе с личностью, производящей текст.
Как считала Е.М. Вольф, при любой оценке, количественной или качественной, частной или общей, в картине мира участников коммуникации существует шкала оценок и соответствующий стереотип. Стереотип в его отношении к оценочной шкале является основным элементом, на который опирается система абсолютных оценок [4:56]. Другими словами, в процессе оценки определенной реалии субъект соотносит ее с образом-стереотипом этих качеств при помощи категорий «плохо – хорошо». Оценка неотделима от сравнения: образный стереотип, являясь эталоном, имплицирует его. Необходимо также подчеркнуть, что стереотипы подвержены историческим и ситуативным изменениям. (На такие изменения указывал еще Г.Шпет: « Жизнь внутренней формы надо понимать как развитие. » [11]. При этом мы исходим из того, что образный стереотип есть фокус, центр внутренней формы, поэтому эволюционные перемены, происходящие с образом, касаются внутренней формы в целом).
Апресян Ю.Д. Личная сфера говорящего и наивная модель мира / мышление, когнитивные науки, искусственный интеллект. – М., 1988
Арутюнова Н.Д. Язык и мир человека. – М., 1999
Будагов Р.А. Человек и его язык. – М., 1976
Вольф Е.М. Функциональная семантика оценки. – М., Наука, 1985
Гумбольдт В. Избранные труды по языкознанию. – М., 1984
Караулов Ю.Н. Русский язык и языковая личность. – М., 1987
Потебня А.А. Из записок по русской грамматике. – М., 1968
Словарь лингвистических терминов / Под ред. Ж. Марузо. – М., 1960
Степанов Ю.С. В трехмерном пространстве языка. – М., 1984
Телия В.Н. Коннотативный аспект семантики номинативных единиц. – М.,1986.
Шпет Г. Г., Внутренняя форма. – М., 1927.
УДК 81'373.46-42
Дидигова И.Б.
ПРОТИВОРЕЧИЯ КАК ФУНДАМЕНТАЛЬНЫЕ ХАРАКТЕРИСТИКИ
ТЕРМИНОСИСТЕМЫ ЛИНГВИСТИКИ ТЕКСТА
В статье говорится о накопленных многочисленных фактах в науке о языке, которые свидетельствуют о наличие противоречий. Описывается терминосистема лингвистики текста через призму симметрии/асимметрии, рассматривается история становления теории художественного текста. Автор приходит к выводу, что в терминосистеме текста существуют противоречия, которые служат основой для ее дальнейшего развития.
Ключевые слова: терминосистема, синтагматическая однозначность, парадигматическая многозначность, система, синхрония, диахрония.
Didigova I.B.
Contradictions as fundamental characteristics
of term system of text linguistics
The article specifies numerous cumulative facts in linguistics which indicate existence of contradictions. The term system of text linguistics is described through the prism of symmetry/asymmetry, and history of becoming of the literary text theory is considered. The author judges that there are contradictions in the text term system which form a basis for its further development.
Keywords: term system, syntagmatic unambiguity, paradigmatic polysemy, system, synchrony, diachrony.
В свое время Н.Д. Андреев сформировал 4 требования, которым должна удовлетворять лингвистическая теория, претендующая на формальное описание системы языка. На его взгляд, в науке о языке накоплены многочисленные факты, свидетельствующие о наличие следующих противоречий: 1) язык одновременно оказывается синхронически стабильным и диахронически изменчивым; 2) язык одновременно выступает как социально обусловленная система и как индивидуально варьируемое отклонение от нее; 3) язык одновременно характеризуется структурной упорядоченностью единиц и вероятностной неопределенностью их выбора; 4) язык одновременно обладает синтагматичностью составных единиц и парадигматической многозначностью их компонентов.
Таким образом, через призму симметрии / асимметрии как двух полюсов в языковой системе можно описать терминосистему лингвистики текста.
Так, в процессе анализа выявлено, что в терминосистеме лингвистика текста, как симметрично-асимметричной системе, наблюдается стабильность в синхронии и изменчивость в диахронии. Если в «Словаре лингвистических терминов» О.С. Ахмановой термин текст трактуется, как: 1. То же, что произведение речи. 2. Произведение речи, зафиксированное на письме. 3. То же, что корпус, то в «стилистическом энциклопедическом словаре» текст предстает как многогранное явление. Авторы словарной статьи «Текст» Е.А. Баженова и М.П. Котюрова указывают на то, что в семиотике текст рассматривается как осмысленная последовательность любых знаков, в соответствии с чем текстом считается и словесное произведение, и произведение музыки, и живописи, и архитектуры и т.п. «В языкознании текст – это последовательность вербальных (словесных) знаков, представляющая собой снятый момент языкотворческого процесса, зафиксированный в виде конкретного произведения в соответствии со стилистическими нормами данной разновидности языка; произведения, имеющие заголовок завершенного по отношению к содержанию этого заголовка, состоящего из взаимообусловленных частей и обладающего целенаправленностью и прагматической установкой» [11:528].
Вполне очевидно, что наиболее распространенными являются следующие толкования термина текст: 1) единица высшего уровня языковой системы (узколингвистический аспект); 2) единица речи, результат речевой деятельности; 3) единица общения, обладающая относительной смысловой завершенностью.
Если учесть, что в теории текста одно из приоритетных мест сегодня занимает коммуникативное направление, то это ставит нас перед фактом, что текст выходит во внешнюю среду, в широкий социокультурный аспект, оказываясь за рамками языковой системы. А это означает, что текст 1) выступает универсальной формой коммуникации, осуществляя речевое взаимодействие между автором и адресатом; 2) является речевым произведением, а не языковой единицей высшего уровня; 3) всегда имеет концепт – идею, отражающую авторский замысел и формирующую целостность произведения; 4) представляет собой речевую систему, свойственную определенной сфере общения; 5) всегда ориентирован на адресата (даже если им является сам автор); 6) несет информацию (смысловую); 7) обладает прагматическим эффектом (эффектом воздействия) [11:530].
Как видим, появление коммуникативных исследований текста меняет не только взгляды на текст , что само по себе является закономерным, но меняется сама система терминов, обладающая относительной устойчивостью в отдельный момент своего развития, но подверженная изменениям в диахронном аспекте.
В этом плане показательна история становления теории художественного текста, развивавшейся на протяжении 20 века. Так, в рамках стилистики В.В. Виноградов выделил символику и композицию . Символика, по мнению В.В. Виноградова, изучает слова, фразы, застывшие формулы, цитаты, к композиции он относил анализ «принципов расположения слов, их организацию в синтаксические ряды, приемы сцепления и сопоставления синтаксических целых» [6:7] - именно то, что сегодня изучается коммуникативным синтаксисом, лингвистикой и стилистикой текста.
В 30-е годы 20 века В.В. Виноградов выделяет особую область знания – науку о языке литературных произведений, изучающую композиции литературных произведений, изучающую композиционные типы речи, их структурные отличия, что впоследствии, спустя полвека, станет объектом исследования стилистики текста, разрабатываемой В.В. Одинцовым.
В 40-50-е годы исследовалось соотношение лингвистического литературоведческого анализа [7:127].
В 60-е годы М.Н. Кожина систематизировала специфические черты художественной речи, выделив особо художественно-образную речевую конкретизацию [См.: Кожина 1966].
Начиная с 60-х гг., усилился интерес к содержанию текста [5: 42].
В 70-е годы в работах В.В. Виноградова и М.П. Брандес формируется концепция активной роли читателя, отвечающая современной парадигме лингвистического знания, ориентированная на коммуникативно-деятельностный подход к тексту.
Как видим, в диахроническом аспекте меняется сама система научных исследований и соответственно система терминов.
Несомненно вторым по значимости свойством терминологической системы является её социальная обусловленность и индивидуальная варьируемость, прогнозируемая отклонения от системы. Это свойство отражается на уровне ядерной композиции системы, и обусловлено оно ситуациями, возникающими в процессе развития науки. Если в 80-е годы 20 века – в период, когда И.Р. Гальперин создавал свою известную книгу «Текст как объект лингвистического исследования» (1981) – важно было исследовать текст, его категории, онтологические признаки и конституэнты (единицы), то в начале 19 века на первый план выдвинулось изучение текстовой деятельности, которая лежит в основе общения между людьми. Если для И.Р. Гальперина важно осмыслить виды информации в тексте, такие категории, как: членимость текста, когезию, континуум, автосемантию отрезков текста, ретроспкцию и проспекцию в тексте, модальность текста, его интеграцию и завершенность, то Н.С. Болотнова – создатель коммуникативной лингвистики художественного текста – анализирует смысловую структуру текста, пытается вскрыть механизмы диалогичности текста. И если для И.Р. Гальперина важно выявить исходные положения теории текста, которые в этот период зиждятся на структурных уровнях и только с помощью этого понятия, как считает Э. Бенвенист, «удается правильно отразить такую существенную особенность языка, как его членораздельный характер и дискретность его элементов. Только понятие уровня поможет нам обнаружить во всей сложности форм своеобразие строения частей и целого», то в теории Н.С. Болотновой текст рассматривается не как уровень языка, а как единица культуры, которой присущи антропоцентрический характер, деятельностная сущность и т.п. То есть мы видим, что структуралистическая парадигма 80-х годов 20 века к началу 21 века сменяется в теории текста антропоцентричной парадигмой, что связано с изменением ситуации в обществе, когда под воздействием экстралингвистических факторов меняется и облик самой науки, и система ее терминов.
Аналогично, если рассмотреть стилистику текста, то мы увидим, что текст издавна был объектом стилистики. Основы теории текста были заложены в трудах В.В. Виноградова, Г.О. Винокура, Б.А.Ларина, М.М. Бахтина, однако в качестве особого направления стилистика текста оформляется гораздо позже – в последние десятилетия, когда в развитии науки возникла особая ситуация – начала развиваться лингвистика текста, которая на пересечении с функциональной семиотикой создала условия для оформления стилистики текста как особого направления. Сегодня стилистика текста - «одно из направлений стилистики, предметом изучения которого является целый текст и его (текстовые) единицы в стилистическом аспекте, а именно закономерности организации текста (речевого произведения) как содержательно-смыслового, композиционно-структурного и жанрового единства в зависимости от целей и задач общения, идейного содержания и функционально-стилевой принадлежности со всем комплексом его экстралингвистических факторов – для наилучшей его интерпретации» [11:429].
Если социально обусловленные ситуации носят типичный характер, порождая типовые особенности терминосистемы, маркирующие ее детерминированность определенным периодом развития, то в индивидуальном плане терминосистема лингвистики текста может обладать вариативностью. В частности, идиостиль того или иного ученого, занимающегося проблемами лингвистики текста, несет на себе отпечаток его индивидуальности, его пристрастий, достижений в области науки. Так, для М.Н.Кожиной характерна строгость, особо выверенная логическая доказательность, последовательность изложения. Обращает на себя внимание именно то, что она разграничивает понятия стилевой и стилистический , проводит четкую демаркационную линию между стилистикой ресурсов и функциональной стилистикой , лингвистикой текста и стилистикой текста и т.п.
Что касается идиостиля Н.С. Болотновой, то он отличается информационной насыщенностью, стремлением автора создать «плотные блоки информации, которые позволяют обозреть в ретроспективе, в настоящем и в перспективе всевозможные процессы развития лингвистики текста. Она человек увлеченный, именно это позволяет ей создать оригинальную теорию коммуникативной лингвистики текста, в основе которой лежит опора на лексическую структуру текста».
Для идиостиля А.А. Новикова характерны подробные комментарии художественного текста и детальное описание художественных средств.
Наряду с описанными выше свойствами стабильности терминосистемы в синхронии и изменчивости в диахронии социальной обусловленности и индивидуально варьируемых отклонений от нее, следует отметить и такое свойство терминосистемы лингвистики текста, как структурную упорядоченность и неопределенность их выбора. Например, закономерным является использование таких многосоставных терминов, как: текстообразующие возможности лексических единиц, текстообразующие возможности предложений / высказываний, текстообразующие возможности сложного синтаксического целого, но наряду с этим используется составной термин «текстообразующие возможности» «малых» текстовых единиц при отсутствии термина, обозначающего текстообразующие возможности «больших» единиц. Используется термин смысловое развертывание текста, и возникает в связи с этим вопрос: «Возможно ли смысловое свертывание текста? » Если существует понятие уровни текста, то насколько оправданной при этом является терминолексема подуровень текста?
Думается, что именно подобные противоречия являются одним из условий развития любой терминосистемы, в том числе терминосистемы лингвистики текста.
Анализируя систему языка, В.А. Карпов выделяет и такое противоречие, свойственное ей – синтагматическая однозначность составных единиц и парадигматическая многозначность их компонентов.
Данное противоречие, хотя и не в том объеме, как оно описано у В.А. Карпова, применимо и к системе терминов. Известно, что большая часть терминов лингвистики текста представлена не цельнооформленными, а составными терминоединицами, включающими два и более слов. Именно это позволяет исследователю оперировать более точными понятиями, к которым относятся терминоединицы, включающие: 1. два слова: цельность текста, связность текста, текстовая категория, уровень текста, единица текста, интертекстуальный анализ и др.; 2) три слова: текстовая категория время, текстовая категория событие, смысловая структура текста, регулятивная структура текста, лексическая структура текста, объективные факторы текстообразования, субъективные факторы текстообразования; 3) четыре и более слов: смысловая микроструктура отдельного высказывания, поверхностный смысл фрагмента текста, глобальный концептуальный смысл текста, концептуальная картина мира автора, текстовые нормы формирования содержательного плана и др.
Многосоставные термины, включенные в предложения, однозначно характеризуют различные особенности текста. Если же компоненты этих терминов ввести в парадигмы, то они приобретают парадигматическую многозначность. Термин « текст» будет обозначать не только понятие лингвистики теста, но и выходить за пределы данной науки, функционируя в семиотике, искусстве, языкознании, литературоведении и т.п.
Компонент объективный используется не только в лингвистике текста, но также и в философии, истории и других науках.
Кроме того, односоставные компоненты вступают в синонимические парадигмы, в которых каждый из компонентов получает дополнительные оттенки смысла, как бы «запрещающее» употребление подобных терминов в лингвистике текста: объективный – правдивый, реальный; деятельность – работа; глубинный – глубокий, глубоководный; ориентация – направленность, направление.
Компонент сфера, входящий в составной термин сфера общения, в естественном языке имеет шесть значений [БТС 1998:1299], что не дает возможности употреблять данную лексему как цельнооформленный термин.
Компонент упорядоченность, входящий в составной термин категория текста упорядоченность в парадигматике также приобретает неоднозначность ( упорядоченность – порядок, согласованность ), что не дает возможности употреблять его вне связанного с ним словосочетания категория текста.
Таким образом, в терминосистеме текста существуют противоречия, которые служат основой для ее дальнейшего развития:
стабильность системы в синхронии и изменчивость в диахронии;
социальная обусловленность системы и наличие индивидуально варьируемых отклонений от нее;
структурная упорядоченность терминоединиц и неопределенность их выбора;
синтагматическая однозначность составных единиц и парадигматическая многозначность их компонентов.
Ахманова О.С. Словарь лингвистических терминов. – М, 2004
Баженова Е.А. Научный текст в аспекте политекстуальности. – Пермь, 2001.
Болотнова Н.С. Филологический анализ текста. Часть 1. – Томск, 2001
Болотнова Н.С., Бабенко Н.И., Васильева А.А. Коммуникативная стилистика художественного текста: лексическая структура идиостиль. – Томск, 2001.
Борисова И.Н. Русский народный диалог: структура и динамика. – Екатеринбург, 2001.
Виноградов В.В. О художественной прозе.// О языке художественной прозы. Избранные труды. – М., 1990.
Винокур Г.О. Филологические исследования: Лингвистика и поэтика. – М., 1990.
Гальперин И.Р. Текст как объект лингвистического исследования. – М., 1981.
Жеребило Т.В. Словарь лингвистических терминов. Изд.4-е. – Назрань, 2005.
Кожина М.Н. О специфике художественной и научной речи в аспекте функциональной стилистики. – Пермь, 1966. – С.159-166.
Кожина МН. Стилистический энциклопедический словарь русского языка. Под ред. М.Н. Кожиной. – М., 2003.
Котюрова М.П. Об экстралингвистических основаниях смысловой структуры научного текста. – Красноярск, 1988.
Дударова Л.М.
Суффиксальные существительные со значением подобия
в русском языке
В статье рассматриваются суффиксальные существительные со значением подобия в русском языке. В ходе исследования автор приходит к выводу, что лексическое значение производного слова базируется на его словообразовательном значении, которое, в свою очередь, вытекает из семантики производящей основы и словообразовательного форманта.
Ключевые слова: суффиксальный, словообразование, формант, существительное, производящий, производный, дериват.
Dudarova L.M.
Suffixal nouns with meaning of similarity in Russian
The article overviews suffixal nouns denominating similarity in Russian. The author concludes that lexical meaning of a derivative word is based on its word-formation meaning which, in turn, supervenes from semantics of a derived base and word-formation formant.
Keywords: suffixal, word-formation, formant, a noun, deriving, derived, derivative.
В лингвистических работах последних лет проявляется возрастающий интерес к проблемам, связанным с модификационным словообразовательным значением подобия.
Сущность словообразовательной модификации заключается в добавлении к основному значению мотивирующего слова некоторого дополнительного элемента смысла.
Производящей базой для анализируемых дериватов являются основы существительных, называющих различные предметы (одушевленные и неодушевленные), например: бровь «дугообразная полоска волос на выступе над глазной впадиной» - бровка «возвышающийся край беговой дорожки на ипподроме» [ТССРЯ]; муха «широко распространенное двукрылое насекомое» – мушка «кусочек черного пластыря или тафты, который в старину наклеивали на лицо в виде родинки», «специально вытканный плотный узелок» [ТССРЯ]; спинка «задняя часть (у животных – верхняя) туловища от шеи до крестца» – спинка «опора для спины у кресла, дивана, стула, скамьи», «часть одежды, покрывающая спину», «тыльная сторона некоторых других предметов» [МАС]; шея «часть тела между головой и туловищем у животных и человека» – шейка «узкая часть чего-либо ( ш. позвонка ) [ТССРЯ]; блоха «маленькое прыгающее насекомое-паразит» - блошки «в детской игре: жесткие кружочки, подпрыгивающие при нажимании на края» [ТССРЯ].
Производные существительные со значением «предмет (преимущественно неодушевленный), похожий по внешнему виду (напр., цвету, форме, расположению) или по какой-либо функции на предмет, названный мотивирующим словом», как правило, образуются по моделям словообразовательных типов, оформленных суффиксами –к(а), -ок/-ик, -ышк (о), -ик (о).
Особую группу среди анализируемых дериватов со значением «предмет (одушевл. или неодушевл.), подобный тому, который назван мотивирующим словом, но имеющий отличия от него» составляют существительные на -оид , например: негроид «тип человека, по ряду антропологических признаков подобный негру» [ТССРЯ]; металлоид «химический элемент, но, подобно металлам, легко вступает в прочные соединения» [ТССРЯ].
Рассмотрим смысловые отношения между производящими и производными. Исходные слова – как многозначные, так и однозначные. Переносное значение в слове возникает метафорическим путем на основании сходства внешнего вида, формы, цвета, функции или каких-либо иных признаков двух предметов. Средствами выражения значения подобия, кроме признака, зафиксированного в исходном слове, являются и словообразовательные средства: суффиксы -к(а), -ик, -ок, -ник, -ец и т.п.
Данные существительные, сходные по внешнему, звуковому облику с размерно-оценочными субстантиватами, не представляют переносных значений последних, а находятся в определенных словообразовательных отношениях с неуменшительными существительными и выводятся из них как морфологически, так и семантически, например: сережка «соцветие в виде кисти мелких цветков у древесных растений, опадающие целиком после цветения» ( пушистые сережки ), ср.: серьга «украшение в виде кольца, подвески и т.п.» ( брильянтовая сережка ) [МАС]; ручка «часть предмета для захватывания рукой» ( дверная р. ), ср.: рука «одна из двух верхних конечностей от плечевого сустава до кончиков пальцев, а также от запястья до кончиков пальцев» [ТССРЯ]; лопатка «одна из двух плоских широких треугольной формы костей в верхней части спины», ср.: лопата « орудие с длинной рукояткой и широким плоским концом, служащее для копания земли, насыпания, сгребания чего-либо ( железная л. ) [МАС]; щиток «твердая пластинка у основания крыльев жука» (зоол.), ср.: щит «устройство, приспособление в виде металлического листа, ряда сколоченных досок и т.п. для предохранения от чего-л., ограждения чего-л.» [МАС].
Следует отметить, что некоторые существительные со значением подобия вовсе не называют предметы, меньшие подобных по размеру, например: стенка как предмет мебели не уступает иной стене комнаты, носик (чайника) по сравнению с носом человека не носик , а носище .
Значение подобия могут реализовать и такие существительные, значениям которых не свойственно противопоставление по размеру ( серьга – сережка , вилы – вилка, стрела – стрелка ).
От некоторых исходных неуменьшительных существительных уменьшительные образования возможны, но в прямом значении малоупотребительны, так что нет достаточных оснований считать их базовыми словами для рассматриваемых слов, например: коронка (зуба), блошка (игра), хрусталик (глаза).
Словообразовательное значение подобия представлено в словах, активно употребляющихся в современной живой речи. Очень много терминов, касающихся специальных названий, биологических, технических, анатомических.
Наблюдения над модификатами позволяют выделить несколько групп в зависимости от показателя уподобления: 1) форма, 2) расположение, 3) функция, 4) форма и пространственная смежность. Наиболее представленной является группа модификатов, в основу создания которых положена форма предмета, названная исходным словом.
Модификаты называют: 1) конкретные предметы: черепок «обломок, осколок разбитого сосуда, изделия», столбик «пачка, стопка поставленных друг на друга предметов», ямка «небольшое углубление на чем-л.» ( суставная ямка ); 2) орудия производства, их детали, механизмы: червяк «винт, используемый для передачи вращения», собачка «приспособление, препятствующее обратному движению колеса»; 3) органы человеческого тела, животного: язычок «отросток заднего края мягкого неба», улитка «часть внутреннего уха», 4) растения, их части: чашечка «часть околоцветника, состоящая из отдельных или сросшихся под венчиком чашелистиков, защищающих венчик цветка», хвостик «стебелек, на котором сидит плод растения»; 5)кулинарные изделия, продукты питания: батончик «сорт конфет», ушки «макаронные изделия в виде фигурных кусочков», соломка «кондитерские изделия в виде узких длинных палочек»; 6)одежду, обувь: сетка «рубашка из ткани редкого плетения».
Таким образом, лексическое значение производного слова базируется на его словообразовательном значении, которое, в свою очередь, вытекает из семантики производящей основы и словообразовательного форманта. Однако процесс толкования лексического значения модификата со значением подобия связан с тем, что данный вид словообразовательного значения является модификационным, видоизмененным. Все исходные слова и слова, образованные от них, имеют в своем составе единую грамматическую сему «предмет».
Милославский И.Г. Вопросы словообразовательного синтеза. – М.: Изд. Московского ун-та, 1980.
Русская грамматика, том 1. – М., 1980.
Словарь русского языка. В 4-х томах./Под ред. А.П. Евгеньевой. – М., 1999.
Ширшов И.А. Толковый словообразовательный словарь русского языка. – М., 2004.