Крымская Византия. Некогда это место звалось Панас-Чаир «Священный луг». С экскурсией на три вздоха пусть так.

1 Наталия Александровна Ганина доктор филологических наук, доцент кафедры германской и кельтской филологии МГУ имени М.В. Ломоносова, автор книг «Готская языческая лексика», «Немецкие средневековые рукописи и фрагменты из Коллекции документов Густава Шмидта в собрании Научной библиотеки Московского университета» (в соавторстве), «Крымско-готский язык», коллективных монографий и научных статей, а также сборника стихов «Родное пепелище» Крымская Византия Путевые впечатления Ливадия Некогда это место звалось Панас-Чаир «Священный луг». С экскурсией на три вздоха пусть так. Первый этаж дворца под железной пятой Ялтинской конференции. Лишь вензель Государя, трижды врезанный в верх мраморного камина биллиардной, пресекает отсекает. Покои второго этажа, где не было Ялтинской конференции. Уцелели сами пространства и часть отделки (камин, деревянные панели) да еще беккеровский рояль Государыни. Ее руки касались этих клавиш но рояль грубо, посанаторски перекрашен (был черный, сейчас белый или, точнее, бледный), и люди вплотную обступают его, кажется, даже облокачиваются. Обломки, осколки И вдруг по всем верхним покоям глубокий глухой звон часов. Этого голоса здесь никто не ждал. Бой часов всегда торжествен и внезапен сама торжественность и внезапность но здесь Негромкий, но властный все останавливающий и восстанавливающий. «Глагол времен» да, но в таком безвременье Холод, холод не те вещи, не тот воздух, шарканье музейных тапочек, фотографии во льду, иконы с лампадкой в одном из углов Феодоровская литографией, остальные на дереве над Библией за какой-то стеклянной выгородкой и странный, невероятный этот звук оттуда единственный уцелевший. нет, с боем часов никто не явился, и покои не преобразились но все на миг расступилось, отслоилось Колодец в уголке двора: стена, розы, каменный многогранник, инициал Го- 236 Развитие и экономика сентябрь 2012

2 Колодец в уголке двора: стена, розы, каменный многогранник, инициал Государя а сверху скалится каменное чудище.

3 Странный железный стержень с цепями и остриями над кругом колодца не украшает, а угрожает. Указует.

4 сударя а сверху скалится каменное чудище. Химера от Потоцких? Да, но теперь все видится иначе, и странный железный стержень с цепями и остриями над кругом колодца не украшает, а угрожает. Указует. Белая звонница с куполком, похожая на часовню. Деревянный крест над всей ливадийской белизной и узорностью крест, обозначающий воздвигаемую главку Крестовоздвиженской дворцовой церкви. Да, так все и есть: сияющее белое, узорное черное (чугун фонарей и решеток), розы у стен и по стенам и грубый, точно с екатеринбургской дороги, крест. Дворцовая церковь после всего ливадийского отсутствия точно верхний лазурный киево-печерский храм после всех пещер. Небо. Белая дверь, мозаика над входом: Святой Архангел Михаил. Поясное изображение, золотой фон. Надписание (под титлом): А Г Г Д Л Н Ъ Ь Синий, яркий, пестрозвездный свод; ряд белых коринфских византийских колонн поперек Белая дверь, мозаика над входом: Святой Архангел Михаил. Поясное изображение, золотой фон. храма; свет из отверстия в своде (там, где снаружи крест) указанием и обетованием. Только через боль (ужас колодца, деревянный крест) но как светит, как зовет Ангелы и святые на своде. Преподобный Серафим (большая икона «картина») справа от входа. Образа на аналое: Воскресения Христова, Воздвижения Креста (храмовый) и Святого Царя-Мученика. Белые узорные Царские Врата. Фотографии, дневники и вещи Царской Семьи «все это время» хранились именно в закрытой дворцовой церкви. Есть во дворце фотография молодых Государя и Государыни с Их подписями: «Папа Мама Ц[арское] С[ело] 1917». Это Их подарок Великой Княжне Ольге на день Ее рождения в 1917 году: фотография, запечатлевшая их в год Ее рождения. Архитектор Краснов покрыл Ливадийский дворец «вечным» составом, совершенно сохраняющим белизну от пыли и непогоды

5 Нежная тишина, свет, растворяющий вбирающий огоньки свечей. Единственное во всей Ливадии место покоя. В конце 90-х дворец мог рухнуть: ему угрожал оползень, который удалось остановить в 1999 году. Снова в церкви (одинокий поход несколько дней спустя). Нежная тишина, свет, растворяющий вбирающий огоньки свечей. Единственное во всей Ливадии место покоя. И всегда чувство, что за Царскими Вратами решаются судьбы мiра. Образ: «Снятие пятой печати». Парк: прохожу по ступеням под арками перголы и попадаю в сырой заброшенный овраг с осыпями и кучами (а надобно знать, что во всех крымских парках очень чисто: любовно метут, тщательно следят). Провал. Выбираюсь, наконец: сосновая роща, красные стволы, под ногами сухая золотая хвоя, по веткам две белки играют порхают. В Воронцовском дворце сохранилось все (на наш взгляд; а если не все, то каким же было все?). В Ливадии ничего. Когда во дворце били часы, кто-то из очередной группы нарочитым голосом: «При-израки» Мальчишка. А я вот подумала (потом; тогда просто отсекла): это с какой стороны глядеть Это «группы» здесь призраки, а не Те. Царская Семья в Ливадии всегда и навсегда, Они Своих вещей отсюда не забирали, не вывозили, так все и осталось с 1914 года.царская Семья в Ливадии всегда и навсегда, Они Своих вещей отсюда не забирали, не вывозили, так все и осталось с 1914 года. И дата эта 1914 на одном из белых фронтонов, черным по белому, а рядом черно-рдяный многогранный фонарь. А прочие (прочее) Сталин, Рузвельт, Черчилль, «группы» призраки в Их доме. А в храме (белом и лазурном Крестовоздвиженском) не призраки. И все, которые идут в этот дворец как в Их дом 12/25 мая Развитие и экономика сентябрь 2012

6 Крымское Утро Горного Крыма. Горы: складчатые, гребнистые, столовые, круглые, вздыбленные. Там, где утесы сплошным окаменелым восклицательным знаком, стройная руина: арка, часть стены. И следом, в отвесной темно-серой, хмурой скале, скальной стене пещерный монастырь Инкерманский. Невысокий бело-золотой храм замком и ключом ко всей скале. Из открытого окна поезда глядим и крестимся. Минуем это, и: окно в скале! Цветное, узорное (главный рисунок крест), высокое. Весь давний дивный Восток от Грузии до Каппадокии, от Эдессы до Палестины. Высоты и долины: по выпуклостям и впадинам, по зелени и камню тени облаков и просветы. Облака низкие (нижние), светлые, клочковатые неслись с моря. Царская Семья в Ливадии всегда и навсегда, Они Своих вещей отсюда не забирали, не вывозили, так все и осталось с 1914 года. Все в маках. Вблизи они горят нестерпимо, вдали еле тлеют: тусклые, матовые, едва красные полосы по полям и склонам. Едва коснувшись этой земли, все становится древностью: забытый бетонный отвес мегалитом, обломок гипса мрамором, хибара нынешняя хибарой незапамятной Все затягивает, как илом, этой вне- и довременностью. Проезжая под какой-то безвестной вершиной: Афон. И за поворотом, на скале, высящейся у подножья гряды единым огромным камнем, победоносно реющий храм. (Первое видение Форосской церкви)

7 В отвесной темно-серой, хмурой скале, скальной стене пещерный монастырь Инкерманский. Невысокий бело-золотой храм замком и ключом ко всей скале. Горы для подвига, море для подвига. Какого? Найдется, была бы воля. Здешние края трагические: вздыбленная земля, жилистые деревья, изо всех сил тянущиеся травы, орлиные крылья гор. Трагедия в призрачной рамке уюта (греческого, татарско-турецкого, державно-российского). «Южный берег Крыма»: разумеется, удобнее считать это декорацией. Хмурые каменные вазы былого поместья. Крым 30-х годов (не пушкинских!): отдельная страшная тема ветка (до сердцевины черная). Белокурая, ясноглазая, губы сердечком, белый ворот кофточки, белая юбочка с пояском, белые носочки-туфельки, за спиной белая ваза, в правом верхнем или левом нижнем углу снимка белая витиеватая надпись: «Кореиз 1935». Машинистка НКВД, санаторий НКВД, Южный берег НКВД «Они ныряют над могилами» о, этим еще мало сказано «Горька морей трава Ложноволосая и пахнет долгой ложью» (Издевки здесь нет одна боль.) Крым и англичане роковое схождение. Ядра и пули Крымской войны сэр Уинстон Черчилль, пожелавший прихватить на память Спящего льва из Воронцовского дворца и между прочим заметивший, что кипарис-де траурное дерево, уместное лишь на кладбище. Про льва, по легенде, игриво бросил Сталину: «А он Вам никого не напоминает?» (Иначе говоря: «Может ли лев быть небританским?») Ответа не 242 Развитие и экономика сентябрь 2012

8 последовало. А насчет кипарисов Сталин встревожился и пошли по Крыму рубить деревья, порайонно-побатальонно рапортуя об успехах дело, однако, как-то заглохло И: конечно же! «Прихватить на память» (под негласным, безмолвным, но вполне внятным девизом: «Тащи бесхозное!») это же лорд Эльджин и Эллада. «Крым и англичане» наложение двух линий: «Россия и англичане» и «Греция и англичане». Рок в квадрате. На обратном пути из Ливадии вид на серебристо-серый, низкий, ушедший в зелень и землю Дюльбер: «восточные» куполки и башенки за спиной громадного санаторского корпуса. Великий Князь, строивший Дюльбер, воздвигал твердыню: где она? Серебристо-серый быть может, как линкор «Мальборо», увозивший отсюда Императрицу Марию Феодоровну и Великого Князя Николая Николаевича Навсегда покинутый Дюльбер. Крым и англичане роковое схождение. Ядра и пули Крымской войны сэр Уинстон Черчилль, пожелавший прихватить на память Спящего льва из Воронцовского дворца и между прочим заметивший, что кипарис-де траурное дерево, уместное лишь на кладбище. Если смотреть с горы, то Дюльбер слева, а справа темно-серый мрачный Кореиз: очередное юсуповское гнездо. Итальянское палаццо, у входа венецианские львы (говорят: мне-то туда не захотелось). А еще говорят, что там была дача НКВД, где Дзержинский в подвале упражнялся в стрельбе. Юсуповские подвалы Из-за них же дачу выбрал в 45-м году Сталин: единственное бомбоубежище на весь берег. Юсуповские подземелья Другое имение Юсуповых, горное, звалось Коккозы. «Кок-коз» «Голубой глаз», и глаз этот, говорят, красовался повсюду, отовсюду глядел (фонтан, убранство дома). По мусульман

9 Снаружи белое видение на скале на «Красном камне» (теперь и впрямь обагренном); внутри возвращенная Византия, то есть Византия после турок. скому обычаю «от сглаза». Сохранился один фонтан. В начале войны в Коккозах обосновалось севастопольское отделение гестапо. По хозяину и гости. Звуки новые дальше, глуше Вновь раскрыты Крыма ларцы. Выступают на миг и глубже В свою зелень уходят дворцы. Воскресенская Форосская церковь построена купцом Кузнецовым в память спасения Императора Александра III в Борках; освящена в 1892 году в присутствии Константина Петровича Победоносцева; в 20-е годы закрыта и осквернена; восстановлена в конце 80-х начале 90-х (народная ремарка: «Спасибо Раисе Максимовне» именно так; Горбачева не поминают). «Чай Кузнецова»; на марке Форосская церковь. Только ли этикетка? Задумываюсь. Первый настоятель молодой севастопольский иеромонах, впоследствии архимандрит, о. Петр (Посаднев), чьими трудами вновь подымался храм, убит на второй день праздника Преображения Господня в 1997 году (убийцы, одного из которых о. Петр некогда приютил в сторожке и вывел в люди, думали ограбить храм). Снаружи белое видение на скале на «Красном камне» (теперь и впрямь обагренном); внутри возвращенная Византия, то есть Византия после турок. Коринфские византийские, благородного камня серого с темными прожилками мрамора колонны исцарапаны, изглоданы; впрочем, камень оказался слишком тверд, и имена осквернителей не прописаны. Странным образом кому-то из них вздумалось изобразить якорь, и он виден отчетливо. Дай-то Бог, что- 244 Развитие и экономика сентябрь 2012

10 Центром Херсонеса стал бе - лый храм Святого Владими ра (прежде была базилика «Шесть колонн»). Теперь все сходится и стягивается к нему.

11 бы потом это не сочли делом рук местного или захожего народа православного; впрочем, не верится что-то в грядущих археологов как говорят немцы, die Zeit ist knapp («времени в обрез», буквально: «время в обрез»). Уцелевшая мозаика пола. По ней и по колоннам алые, золотые прозрачные пятна свет сквозь новые цветные стекла узких окон. Резной деревянный иконостас слово о. Петра о нем: «Иконостас будет, а меня не будет» (устанавливали радовался, трогал гладкое смуглое дерево, да вдруг и сказал ). Ему был 31 год; не остался он служить в севастопольских храмах, а пошел на Красный камень, в разрушенный храм. Память его здесь трепетно чтят, и был он, видно, из невосполнимых (твердые и ясные черты, живой взгляд не сравнивая, я отчего-то вспомнила Петра Георгиевича Паламарчука, писателя и историка Москвы). Ясное воскресное утро; многие пришли в храм заранее, потому что шли, «как Бог даст». Внесли и расставили всюду (у икон, а возле порога у портрета о. Петра) розовый лохматый шалфей (кругом в горах цветет). Слишком крепко пахнет: вынесли; сейчас других цветов принесут. Державная икона Божией Матери справа, у окна. И здесь фон светлый, как в Оптиной. Образ Святителя Николая с огромными грустными и строгими, тихо вопрошающими очами, скорбно изогнутыми бровями. Горы слева и справа, море (моря!) слева и справа. Неделя о слепом. «Тут все любят венчаться и наши, и приезжие». Все любят венчаться Гора Фавор и Гора Елеонская. 14/27 мая 2002 Херсонес Херсонес, бережок, полдень Центром Херсонеса стал белый храм Святого Владимира (прежде была базилика «Шесть колонн»). Теперь все сходится и стягивается к нему. Внутри храма прохладно, обширно и бедно (иконами и утварью). Не ввысь, а вширь (и, должно быть, вглубь). Пространно. Маки в развалинах, в углах чьих-то домов, куда я входила (быть может, через окна?). Лабиринты руин. Город мертвых и храм живых. Поднявшись на холм, никак не обозначаемый на плане, но являющий собою главную обзорную точку всей береговой линии Херсонеса (здесь не могло не быть какой-то башни), обратясь лицом к морю, я увидела слева по берегу башню Зенона, а справа смиренные вечные узоры развалин и белый дозирающий храм. На этот холм, полный черепков и ракушек, я всходила семнадцать лет назад (с моря, от Зеноновой башни). Здешний берег слоеный пирог. Срезанные временем дома. Вросший в сухую землю обломок пенек колонны, белый если можно так сказать, темно-белый так и не посеревший мрамор. Берусь: прочно ли стоит? Совершенно неколебимо. Гляжу с восхищением: похвальный пример. Древность? вечность? Извечность. Базилика: по выгибу стены признаю алтарь. Так значит, этот вот квадрат, этот выступ над каменным полом Был? Есть? Подхожу (ибо уже стою рядом), в память прежнего припадаю (склоняюсь почти ложусь возле), кладу руку на край. Теплые, прогретые солнцем камни (плинфа вперемешку с серыми) и было то в камне или в руке послышался мне какой-то внутренний гул: не отзвук, а ток. Быль. А Херсонес центр (сердце) Севастополя. Здешний (и, быть может, всего Крыма) Кремль. Теперь с моря виден Крест (кресты на главах и стенах Херсонесского храма). Хочется сказать: теперь сюда снова могут причаливать византийские корабли. Семнадцать лет назад я многого не видела не умела читать этой книги: знак Имени Христова над дверью базилики, в мраморе ее, рыбы и крест на плите купели но книгу саму любила. Знаменитые «Шесть колонн» не «Античность», а VI век по Рождестве Христовом: руины храма да, но не языческого, а христианского византийского, и они белому собору не противостоят, а радуются. «Он мы». 2/15 июня Развитие и экономика сентябрь 2012

12 Второму Риму Византия, отзовись, Византия, Всех стройнее, наряднее где ж ты? Многостолпные палаты золотые, Василевса пурпурные одежды, Кораблей великолепная стая Где Царьград твой око вселенной, Где зеница София Святая, Перед Богом яхонт драгоценный Как сквозь толщу: «Кирие элейсон»* Как из глуби морской свеща с амвона Взял огонь, расклевало железо, Поглотили тебя тёмные волны. Говорят, была льстива, лукава Что растленно было, то истлело. Обветшала твоя пышная слава, Кривда минула, правда уцелела И не басня то, не выдумка, не сон нам Византия, Жар-птица Византия, В малом храме, снегами занесённом, Твои крылья плещут золотые Первый день Рождества 1992/1993 Надменный рыцарь на скалистой круче, Глядящий вдаль, где вал огня высокий Светило закатилось на Востоке. Тяжёлым багрецом того заката Миланские доспехи заблистали И меч двуручный золингенской стали. Ужели золингенские волчата Орлу чужому бросятся на помощь? Ты помнишь ли, Европа нет, не помнишь. Черты, как изо льда, взор чистой стали, Холодный ветер треплет плащ твой белый И вновь тебе невнятны наши беды. * * * Купол мглистый, Святая София! Вековечный, многоочитый! Как войти в приделы пустые? Как ступить на гулкие плиты? Недвижимо воздушное море, Окна-очи глядят незряче. О, как много простора для горя, Как раскрыты выси для плача! 14/27 июля 1993 Что здесь: «Радуйся» или «Здравствуй» Что и молвить к тому ж при страже Пусть другие дивятся убранству, Письменам-ятаганам я же, В пустоте твоего разора Не бывав, не бродив не вправе, Слышу отзвук далекого хора, Вижу всё, как тогда: во славе, Ты-то знаешь. Лелея сон свой, Ввысь и вглубь, в пределы иные Ты глядишь, закатное солнце, Купол света, Святая София. 11/24 января 2000 * «Господи, помилуй», древнегреч