Мадина Дормер МЕЛАНХОЛИЯ ВОЛЧИЦЫ

2 УДК ББК 84 (2Рос=Рус)6 Д68 Оригинал-макет А. Чаргазия Обложка А. Зальцман М. Дормер Д68 Меланхолия волчица. Фэнтези/ М. Дормер - С-Петербург: ООО Написано пером, с. ISBN Захватывающие приключения, неожиданные повороты событий, любовные переживания героев и их окружения будут интересны самому широкому кругу читателей. Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения правообладателя. ISBN М. Дормер, 2015 ООО «Написано пером», 2015

3 МЕЛАНХОЛИЯ ВОЛЧИЦЫ исповедь индиго Посвящается фонарям вдоль Пражской улицы, разнице между ценным и необходимым, самогипнозу тоски и моему лучшему в мире ручному льву. Книга была закончена благодаря настойчивости моей матери. Солнце безжалостно расплавило асфальт, черное масло кипело на его мелких, обреченных хранить неподвижность камнях. У них гладкая кожа, как у красавиц. Наверное, сейчас они чувствовали себя, как в аду. Но разве у камней могли быть грехи? Я остановилась и всматривалась в них, как будто могла вдруг услышать их крики. От моих туфель оторвался кусок зеленого стекла и со стуком откатился, немедленно испачкавшись. Как будто черные камни потребовали заплатить. Я оставила его там и пошла дальше. На горизонте кто-то прочертил тяжелую темно-синюю полосу. Она была так похожа на варикозную вену на ноге у моей матери. Передатчик крови, работающий из последних сил. Интересно, бывают ли у неба приступы каменной боли по утрам, мучается ли оно от заключенной внутри себя же обездвиживающей власти? Мне только что исполнилось восемнадцать лет. И мысли о том, что произошло и обо всем, что меня ждет, душат меня наравне с астмой. 3

4 Я возвращалась с кладбища - высаживала белые розы на могиле своей матери. Скоро будет сороковой день, традиция требует пригласить родственников, но я не хочу, чтобы они собирались за моим столом, жадно ели пироги и говорили о ней, эти зажиревшие, вечно занятые благоустройством своих квартир паршивые лицемеры. Никто из них ни разу не приезжал к ней в больницу за этот выжженный адским зноем, почерневший кусок времени. Они не знают, что длина коридора на третьем этаже двести двадцать семь шагов, что он заканчивается поворотом направо и упирается в синюю дверь, на которой нет таблички, а в замочную скважину можно рассмотреть лестницу, ступеньки которой ведут вниз, как будто под землю. Они не бегали по мертвой ткани клетчатого линолеума, стараясь прочесть в глазах врачей, есть ли будущее у единственного человека в жизни, кто любит просто так, ни за что, при любых, самых тяжелобетонных обстоятельствах. Не поддавались гипнозу висящих на стене электронных часов, читая молитву сорок раз в час. Они не знают, что душа моей матери вылетела в это маленькое зарешеченное окно ее палаты, вылетела навстречу погруженным в сон мудрости лесам вдоль опустевших загородных трасс - там, где она всегда мечтала жить. В кармане у меня открытка с изображением весенней парижской улицы. На ней - стоящие по краю автомобильной дороги резные черные столики со сливочным капучино и нежными круассанами. За ними счастливые, красивые, богатые люди, наверное, безразличные к тем, кто не может так. МОЙ ВОЛЧОНОК, Я ЗНАЮ, ТЫ ВЫНУЖДЕНА НАХОДИТЬСЯ РЯДОМ С НИМИ МНОГО ЧАСОВ В ДЕНЬ. СБЛИЖАТЬСЯ С НИМИ НЕ СТОИТ. Я ПРЕДПОЧЕЛ БЫ ВИДЕТЬ ТЕБЯ СИЛЬНОЙ, АВТОНОМНОЙ ГАЛАКТИКОЙ, А НЕ БЕСХРЕБЕТНЫМ ИНФАНТИЛЬНЫМ ЦВЕТОЧКОМ ИЗ АЛМАЗНОЙ ОРАНЖЕРЕИ, КОТОРЫЙ МОЖЕТ СЛОМАТЬ ЛЮБОЙ, КТО ЭТОГО ЗАХОЧЕТ. Я ВЫБРАЛ ТЕБЕ ПОДАРОК. ТЫ КРАСИШЬ РЕСНИЦЫ? 4

5 Открытку я получила три дня назад и с тех пор всегда ношу ее с собой, чтобы в любой момент иметь покой дотронуться до нее, накрыть ладонью, почувствовать слабый импульс в кончиках пальцев. Как будто тайный сигнал, передача секретной информации от ангела хранителя. Рома, мой сводный брат по отцу, пишет мне о моих сокурсниках из художественного колледжа, объявивших мне бойкот. Теперь мне все равно, теперь я даже хочу, чтобы никто из них ни разу в жизни не заговорил со мной. Если не считать Рому, можно сказать, что я осталась совсем одна. Мысли о нем как впитавшие иней хвойные веточки, которыми можно дотрагиваться до почти закипающей кожи на лице, которыми можно вернуть себе силу и веру, преодолевая накрытый истеричной жарой город. Роме двадцать три года. У нас общий отец, обоих из нас он никогда не воспитывал недолго известный скульптор Анатолий Крест - альфонс, живущий за счет длинного списка женщин, задумчивый красавец, раб бильярда, алкоголик, который повесился в собственной мастерской. Я когда-то купила журнал, где была напечатана статья с коротким репортажем о его выставке. Единственная фотография, на ней изображена скульптура молодой, бескомпромиссно красивой женщины, стоящей прямо и гордо, разочарованно запрокинув прекрасную голову, смотрящей сквозь всех, рядом с кем бы она ни оказалась. Огромные, как у святых на иконах, глаза, надменная линия безупречного рта. У ее ног стояла черная табличка, где изящным почерком из белых букв складывались слова: мое имя Цена. «Вы любите женщин?» - спросил журналист. «Невинным я думал, что женщина - это личность, позже обнаружил, что только лучшие из них не являются мрамором, а я слишком испорчен, чтобы не переделывать их» - ответил мой отец. Я вырезала фотографию и приклеила ее широкой полосой скотча к полу на своем балконе. Я дошла до своего дома, достала ключи с брелоком металлический цветок, кусочек зимы, который можно 5

6 прикладывать ко лбу. Дверь подъезда тихо прохрипела «поздно» и ударилась всем телом. Поднимаясь на лифте на десятый этаж, я острым краем ключа нацарапала на стенке: R (Райдо, руна пути). Я хочу видеть этот знак каждый день, когда лифт будет возвращать меня в опустевший дом. Говорят, нежность - инстинкт, смерть тоже инстинкт. Моя нежность сейчас Рома, значит, пусть он будет моим инстинктом, потому что инстинкт достоин доверия, он должен всегда вести верным путем. Дома я легла на пол, наблюдая за вздрагивающими шторами, края которых я скрепила маминым зажимом для волос. За ними город, а за городом есть край света, конец мира. Ветер пытается открыть шторы, нарушить мою защиту. Гдето далеко ветер преследует глянцевые обрывки, сорвавшиеся вниз листья, поднимает их и бросает под ноги Ромы, как будто предлагая ему собрать их в паззл. Открытка прислана из Франции, но это ничего не значит. Рома может быть где угодно. На столе в шелковом мешочке лежала пухлая колода Таро мамина рабочая лошадка. Я достала карты, положила их на металлический противень и стала поджигать их с разных сторон, вдыхая запах горящих предсказаний. Обратная сторона была с изображением витражного окна. Сотни судеб, которые предсказывала и объясняла моя мать, теперь сгорели. И без разницы, что в них оставалось истинным. В дверь постучали. Квартирная хозяйка располневшая одинокая женщина сорока трех лет, одетая в короткое белое платье на бретельках. Она была похожа на колбасу, облитую кремом для торта. Я предложила ей присесть, пока буду разбираться со счетами за свет. - Рената, я так за тебя переживаю. Как ты, моя рыбонька? Если я «рыбонька», и ты обо мне так волнуешься, почему бы не разрешить мне жить здесь бесплатно? В аквариуме. - Все нормально. Как Вы? - У меня уже голова сошла с ума от этой жары. Ни о чем думать не могу. 6

7 Я стала отсчитывать деньги. Она рассматривала эту единственную комнату, погруженную в тень, мой реабилитационный бункер. Бежевый ковер, стеллаж с книгами и одеждой. Одежды у меня хватает, но она вся одинаковая. Детский диван, на котором она сидит, огромная фотография Ромы в рамке из переплетенных между собой пластмассовых лилий. - Твой брат похож на того актера, как там его, Риз - Майерса. Красавчик. Редко таких увидишь. А как увидишь сразу утонешь. Я вспомнила, как она отчаянно и неумело заигрывала с ним два года назад, когда он приезжал сюда на целую неделю. Покупала дорогое вино и просила Рому открыть бутылку и оценить качество, прижимая руку к бесформенной груди, умоляла прийти к ней домой, направить дверцу шкафа, настроить телевизор, переставить стол. Рома говорил ей комплименты, от которых ее покрытые мелкими рытвинами щеки загорались доверчивым румянцем, и всегда отказывался, обманывал, что ничего не понимает в мужской работе и ей лучше пригласить специалистов дорого, но куда деваться? «Сочетание животной страсти, недалекого ума и больших денег, - сказал он как-то. Но на дне этого требующего секса болота меня ждут только безмозглые твари». - Он не собирается приехать поддержать тебя? - Собирается, но пока точно неизвестно, когда он приедет. - Но этим летом он точно успеет приехать? - Мы оба надеемся на это, - сказала я, хотя Рома никогда в жизни не указывал четких сроков. Помочь могла только интуиция времени. Наконец она ушла. Я пересчитала остаток денег. Их должно хватить на три недели. Если не покупать еду, а варить рис и овсянку, то можно и месяц протянуть. Я сдернула с дивана мягкое покрывало и снова легла на пол. Говорят, чтобы перестать чувствовать веревку кусок наручного браслета Боли на шее, нужно медитировать, минуту за минутой создавая те времена, когда тебе станет по-настоящему хорошо. Когда я начинала вспоминать мать, я не могла думать ни о 7

8 чем, кроме нежности и защиты ее рук, и о том, что она больше никогда меня не обнимет, и никто в мире не обнимет меня так, как она. Силой этой мысли был крест из металлической проволоки, который поворачивался во все стороны внутри моей грудной клетки он пытался найти мою мать в каждой из четырех сторон света. Подступающие слезы прошивали горло насквозь грубыми ледяными швами. Закрыв глаза, я стала представлять себе чистый божественный свет, искрящийся безупречной чистотой рай, который я со всей силой своего отчаяния желала для моей матери теперь, и вечность и счастье которого мы могли разделить хотя бы так. Но становилось только хуже, ведь я знала, что рай вполне может отказаться от моей матери. А потом свет принес мне запечатанное в праздничный конверт воспоминание 24 октября прошлого года. Ранние осенние сумерки обессилевшая от меланхолии серость, мягкие капли дождя на руках, огненные блики неоновой вывески кинотеатра. Рома в черной кожаной куртке с вышитым на спине орлом, я в тесном красном пальто, из которого выросла и которое ненавижу. Мы опаздываем на начало фильма глянцевая американская мелодрама с восходящими звездами телевидения. Когда мы почти бегом поднимались по ступеням, я упала и больно ударилась щекой. - Что с Вами?- с теплотой спросила молоденькая контролерша билетов, отрывая контрольную полосу. В ушах у нее были серьги серебряные кресты. Помолись за меня, это безысходно. Почему ты носишь кресты так, чтобы их не видеть? Спрашиваешь, что со мной? Меня наказали за мои мысли. В темноте кинозала Рома быстро уснул. По его бледному лицу проносились тени чужой жизни, придуманная боль комедиантов. Он спал. Два подлокотника, их разделяет узкая трещина, как шрам на асфальте, благодаря которому ты можешь упасть, если отвлечешься от реальности. Наши руки почти не касаются друг друга. Я смотрю на лицо старшего брата. Каждый день я смотрю, как люди влюбляются и ради этого манипулируют друг другом. Чем мое чувство отличается от желания присвоить и ни с кем не делиться? Раньше 8

9 я всегда искренне говорила ему, что чувствую и чего не хочу чувствовать. Но так было раньше, не теперь. Теперь я знала, что огонь, много лет горящий внутри меня - адского оттенка. А Рома никогда и никого не стремился присвоить себе, воспринимал потери как нечто, на что он не может влиять лишь потому, что не хочет этого. Он был магом. Он мог всё, если ему хотелось тратить себя на это. Самой страшной угрозой я всегда считала мамино «Я расскажу все Роману». Я никогда не понимала, почему он меня любит. Во сне он тихо вздохнул и немного подвинулся вправо, накрыв мою руку своей. Я внимательно смотрела фильм. Мы вернулись в квартиру. Мама приготовила ужин: спагетти в рыбном соусе, кексы с медом, чай из мяты, который успокаивает нервы. Внутри меня как будто остывал раскаленный кусок железа - остывал медленно, отдавая всего себя моей затаившей реакцию на любовь живой плоти. Рома ел жадно и уверенно. От каждого его сильного резкого движения нечто внутри меня становилось все тише и молчаливей. Потом он переоделся во все новое, пока мы с мамой убирали со стола. Его ждал чей-то день рождения в загородном коттедже. - Когда я вернусь, ты уже давно будешь спать,- сказал он. Посмотри сон про Анталию. Нежные волны вечного моря. Я долго лежала с открытыми глазами. Мои мысли настолько запретно грязные, что если я войду в воду, от меня будут расходиться во все стороны черные разводы, как от мазута. Мама тихо вошла в комнату и села ко мне на кровать. Она смотрела в темноту, прислушиваясь к тому, как чей-то забытый на улице подросток открывал и закрывал дверь, принуждая всех слушать ее раздраженный металлический протест. - По секрету говоря, он тебе вовсе не брат. Мы помолчали. Море Анталии, совершенно неуправляемое и прощающее все, захватило мой берег и превратило мой кусок железа в обломок дерева. Чувство пережило новое рождение, теперь все должно стать управляемым и совершенно безопасным. 9

10 - Рома он знает? - Нет, конечно. Крест связался с Алисой, когда она уже была беременна. Не говори ему об этом. - Что же мне делать? Мама запрокинула голову и тяжело вздохнула. Сегодня был дождливый холодный день. Она была измучена своей метеозависимостью. Я знала, что когда она произносит в такие дни более трех фраз, у нее в голове как будто стучат молоточки. Колотят по ее мыслям, как по маленьким живым существам. - Ты и так при нем горишь. Все это он видел в ста тридцати вариантах. Женщины для него предсказуемы. А твою любовь он ценит, потому что ты его сестра. Единственная. Ты заняла особенное место в его жизни. Стань сильнее этого. Если он узнает правду сейчас, ты его вряд ли еще увидишь. Ты очень быстро надоешь ему. Небо было божественно ярким. Мне захотелось почувствовать звездное полотно под ногами, прикасаться к нему пальцами, выстраивая собственные созвездия. Потому что Рома мне не брат. Эта мысль, ее дыхание, ее сердцебиение делали каждую мою минуту алмазной, искрящейся, запоминалась каждая деталь. Внутри меня была планета, где много лет жил Рома, и я наблюдала за ним из собственной темноты, не имея права приближаться. Теперь я могла всё. Я вышла из мира воспоминаний, поднялась с пола и стала искать диск Placebo в коробке из-под микроволновки, которую мама когда-то обклеила фотографиями златокрылых фей и лесных эльфов. Мама, теперь с ними играют другие вместо нас. Как много здесь вещей, которые были мамиными помощниками, а теперь она мертва, а им ничего не сделалось. Им все равно. Обломок ее карандаша для глаз - черная полоса. Кольцо с головой льва. Глаза у него выпали, кто он теперь? Кто я теперь? Пачка парацетамола. Новая белоснежная свеча. Надо переставить ее на стол, чтобы, успокаиваясь, долго смотреть в сердце пламени, когда вокруг начнет темнеть. Чтобы ощущать тепло. Я сильнее, чем нужно. Я не умру здесь в 10